Путник и лунный свет - Антал Серб

Но в чьих бы то ни было руках паспорт оружие против него, паспорт выдаст его имя преследователям, да и пуститься в бега без паспорта тоже дело малоприятное, всё равно что в трусах бежать, как это бывает с нами во сне. Растревожась Михай улёгся в сомнительной чистоты постель, много не проспал, сон, полусон и тревожное бденье неразличимо слились в одно сплошное ночное ощущение погони.

Встал в рассветную рань, прошмыгнул вниз, ценой долгой перепалки поднял на ноги хозяина, расплатился, и заполучив паспорт, поспешил на вокзал.

Заспанная женщина у стойки сварила ему кофе, потом чуть погодя прибыли заспанные итальянские рабочие. Тревога Михая никак не хотела улечься. В непрерывном страхе, что схватят, он с подозрением косился на всякое военное или полицейское явление, пока, наконец, не подошёл поезд. Вздохнул с облегченьем, готовясь уже бросить сигарету и ступить на подножку.

Тут какой-то очень юный и на удивленье красивый фашистик шагнул к нему и попросил, чтобы он не бросал сигарету, дал ему прикурить сперва.

– Ecco, – сказал Михай, и протянул сигарету. Не помыслив ничего плохого. Тем более, что поезд уже здесь.

– Вы иностранец, – сказал фашистик. – Я догадался по тому, как вы сказали: ecco. Такой у меня слух.

– Bravo, – сказал Михай по-итальянски.

– Вы венгр! – просиял фашистик.

– Si, si, – сказал Михай с улыбкой.

В тот же миг фашистик вцепился в него с силой, какую Михай ни за что не помыслил бы за такой крохой.

– О! Вы тот самый господин, которого ищут по всей Италии! Ecco! Вот ваш снимок! – сказал он, другой рукой доставая какую-то бумагу. – Вас ищет жена!

Михай вырвал руку, достал визитную карточку, быстро нацарапал на ней: всё в порядке, не ищите, и вместе с монетой в десять лир протянул фашистику.

– Ecco! Вышлите моей жене эту телеграмму. A rivederci!

Опять вырвался из рук фашиста, который успел уже опять схватить его, вскочил в тронувшийся поезд и захлопнул за собой дверь.

Маленький поезд направлялся вверх, в Норцию. Когда Михай сошёл, перед ним были уже Сибилинские горы с гребнями выше двух тысяч метров и справа Гран Сассо, самый высокий горный массив Италии.

Страх гнал Михая на гребни, как некогда итальянцев, строивших города. Там наверху, в снежном и ледяном лесу его не найдут. Теперь он думал уже не об Эржи, ему даже казалось, что как раз Эржи он ловко обезвредил телеграммой. Но Эржи была всего лишь одной из множества, да и гнались за ним не столько люди, сколько нещадная армада террора установлений и лет.

Вот ведь, чем была его жизнь в последние пятнадцать лет? Дома и заграницей он обучался ремеслу, не собственному ремеслу, а семейному, ремеслу отца, его предприятия, которое было ему неинтересно, потом впрягся в работу, потом старался освоить подобающие совладельцу предприятия удовольствия, научился играть в бридж, ходить на лыжах и водить автомобиль, старался впутываться в подобающие совладельцу предприятия любовные приключения, наконец, нашёл Эржи, из-за которой затем в светских компаниях о нем говорили ровно столько, сколько причиталось сплетен молодому совладельцу престижного предприятия, и женился он в итоге как и подобало совладельцу, взял в жены женщину красивую, умную, богатую и обретшую известность благодаря их предшествующей связи. Как знать, глядишь, ещё год, и он и в самом деле станет совладельцем, установка обрастает корой вовнутрь, поначалу ты N. N., инженер, между прочим, и со временем уже инженер, которого, между прочим, зовут N. N.

Он двинулся в горы пешком. Бродяжничал в окрестностях горных деревень; население вело себя успокаивающе, следом не гналось. Приемля, как полоумного туриста. Хотя попадись он на глаза добропорядочному прохожему на третий или на четвёртый день скитаний, тот не принял бы его за туриста, только за полоумного. Он больше не брился, не мылся, не спал раздевшись, просто спасался бегством. И внутри него тоже всё спуталось, здесь, меж лаконичных штрихов жестоких гор, в надчеловеческом одиночестве и заброшенности. Ни бледной тени помысла о цели не всплывало в сознании, он знал лишь, что возврата нет. Люди и вещи, установленья и годы оравой гнались за ним, обретая в галлюцинирующем мозгу конкретные подобия неких чудищ, отцовскую фабрику он ощущал огромным, замахнувшимся для удара стальным шипом, и знал даже, что видит себя медленно старящимся, как бы в процессах медленных, но зримых телесных перемен, как будто бы ссыхалась кожа, со скоростью минутной стрелки на циферблате. То были уже симптомы делирия нервной горячки.

Врачи впоследствии заключили, что нервная горячка случилась с ним от изнурения. Чему ж тут удивляться: Михай пятнадцать лет подряд жил через силу. Через силу, не тем, чем был, не по собственной склонности, а следуя чужим ожиданьям. Последним и самым героическим перенапряженьем была женитьба. Затем треволнения путешествия, и весь этот ход чудесного высвобожденья, к которому вёл его итальянский ландшафт, и то что по сути всё своё свадебное путешествие он безостановочно пил, никогда не высыпался, всё это лишь подстегнуло крушенье. И главное: до тех пор, покуда ты на ногах, ты не замечаешь, до чего измотан, только когда присядешь. Так и с Михаем вся накопленная за пятнадцать лет усталость дала о себе знать лишь когда в Теронтоле он неумышленно, но не нечаянно сел не на тот поезд, и он увозил его всё дальше от Эржи, к одиночеству и к самому себе.

В какой-то из вечеров он прибыл в горный город чуть покрупнее. Пребывая к тому времени в душевном состоянии столь ирреальном, что даже не полюбопытствовал, что это за город, тем более, что ещё в полдень того же дня заметил, что ни одно итальянское слово не приходит ему на ум. Так что и нам с вами ни к чему запоминать названье городка. На пьяцце города он увидел вполне дружелюбного вида альберго, заглянул, и очень хорошо, с нормальным аппетитом отужинал, ньокки с томатным соусом, местным козьим сыром, апельсином и белым вином. Но когда собирался уже расплатиться, то заметил, что дочка хозяина смотрит на него с подозрением, и шепчется с теми двумя, что кроме него сидели в зале. Немедля сорвался, бродил по распростершейся над городком горе в зарослях кустарника, «маккья», но оставаться тут, наверху нельзя было, дул сильный ветер, и он спустился по какому-то крутому склону. Достиг глубокой, вроде колодца, долины, где и правда, не было ветра, зато долина была такой сдавленно-мрачной, и тёмной, и неприютной, что наткнись он тут на человеческие кости и королевскую корону среди них, или другой какой покрытый кровью