Путник и лунный свет - Антал Серб

под горой, а тут на горе, над равниной. Что за образ древнего врага впечатан был в души основателей, от какого ужаса спасались они вечно в гору, под защиту скал? Где б ни рос над равниной холм, на нём тут же строили город.

– И что ни поселенье, город. Скажем, у нас Спелло был бы жалкой деревушкой, а тут как-никак город, как положено, с собором и кофейней, куда более город, чем, скажем, Сольнок или Хатван. В нём непременно родился один великий художник, или под ним проиграно одно великое сраженье.

– Итальянский пейзаж не такой просто-мирный, просто-милый, как мне это рисовалось. Здесь, в Умбрии не такой. Есть в нём что-то суровое, что-то тёмное и шероховатое, вроде лавра – и как раз эта шероховатая Италия и притягивает. Наверно, всё дело в высоких и голых горах. Никогда б не подумал, что в Италии столько голых и высоких гор. На Субазио до сих пор снег пятнами.

Обломил веточку дерева, о котором не знал, как оно называется, и в добром расположении духа, при цветах, сошёл в городок. На пьяцце, напротив древнего храма Минервы, первого античного храма, что увидел, путешествуя по Италии, Гёте, присел у маленькой кофейни, заказал себе вермута и спросил у барышни официантки, как называется это дерево. – Salsifraga, – сказала барышня шепелявя, и чуть погодя. – Salsifraga, – повторила она неуверенно. – По крайней мере так у нас в Милане говорят. Но тут у всего другое название, – добавила она презрительно.

– Чёрта лысого салсифрага, – думал Михай. Салсифрага наверно заячья капуста. Пускай будет иудино дерево.

А так он великолепно себя чувствовал. Умбрийская равнина источала счастье, скромное и францисканское счастье. Он чувствовал, как столько раз во сне, что важные вещи происходят не здесь, а в других местах, может быть там, наверху, в Милане, откуда явилась печальной изгнанницей эта шепелявая барышня, или там, где Эржи… но сейчас он был счастлив уже тем, что не нужно быть там, где происходят важные вещи, а можно быть совсем в других местах, у Бога на задворках.

По дороге в Ассизи он надеялся, что может найдёт здесь Эрвина. Ведь в их юности, когда Эрвин был гегемоном, они прочли о великом ассизском святом все, что можно было прочесть. Наверняка Эрвин стал монахом-францисканцем. Но Эрвина он не нашёл, да и францисканские церкви не пробудили в нём благоговенья юности, ни даже Санта-Мария-дельи-Анджели, внутри которой стоит Порциункула, где скончался святой. На ночь он не остался, из опасенья, что в столь людном месте на него скорей набредут те, кто ищут его. Поехал дальше, и к вечеру добрался до Сполето.

Отужинал здесь, но вино было какое-то не то, у этих итальянских красных вин иногда бывает привкус спирта, или они пахнут луком, Бог знает отчего, когда в другой раз столь же неизъяснимо хороши. И ещё больше сник, когда расплачиваясь понял, что деньги, снятые в Перудже, при всей его бережливости рано или поздно кончатся, и непонятно тогда, как быть дальше. Внешний мир, о котором он так счастливо позабыл в Перудже, тут начал просачиваться опять.

Он снял дешевую комнату в дешёвом альберго, особенно выбирать в таком крошечном городке всё равно не из чего – и ещё до ужина пошёл немного прогуляться по улочкам Сполето. Луну затянуло облаками, было темно, и переулки чёрного города сужались удушающе, совсем не так, как обнимали его розовые улочки Венеции. Как-то его занесло не туда; с каждым шагом улочки становились темней и страшней, ступеньки утыкались во всё более загадочные двери, ни души кругом, и дорога пропала – и вдруг он со всей несомненностью ощутил, что кто-то идёт следом.

Обернулся: некто высоченный, в тёмном как раз возник из-за угла. Михая охватил страх без имени, и он метнулся в улочку, у́же и темней всех прежних.

Но улочка оказалась тупиком, пришлось возвращаться назад, незнакомец уже стоял у перекрёстка. Михай сделал несколько неуверенных шагов к нему, но чуть получше разглядев, в ужасе остановился. На незнакомце была короткая черная пелерина, какие носили в прошлом веке, белый шёлковый шарф поверх неё, и на старом странно помятом лице без растительности какая-то неописуемая улыбка. Чуть расставив руки в сторону Михая, он взвизгнул тонким голосом кастрата:

– Закомо! – или какое-то похожее имя.

– Это не я, – сказал Михай, в чём убедился и незнакомец, и рассыпаясь в извиненьях, пошёл прочь. Теперь Михай разглядел, что неописуемая улыбка на лице старика была просто дурацкой.

Но Михая не успокоило, что приключенье зиждилось на совершенно нелепом страхе, и завершилось вполне комично, более того, по своей склонности во всём видеть символическое, он и из этого глупого эпизода заключил, что его преследуют, следят за ним. В паническом страхе он отыскал дорогу к постоялому двору, взбежал к себе в комнату, заперся и перегородил дверь сундуком. Но и так комната нагоняла страх. Во-первых, она была чересчур просторна для одного, во-вторых, Михай никак не мог привыкнуть, что в Италии в маленьких гостиницах полы каменные, он чувствовал себя как если б в детстве его заперли на кухне, что точно уж было бы страшным наказаньем, правда, такого с ним не случалось. В-третьих, комната была на краю горного городка, и стена под его окном обрывалась вниз отвесной скалой. И совсем уже непонятным образом рядом с окном в стене была прорезана ещё и застеклённая дверь. Когда-то она наверно была дверью балкона, но балкон снесли ещё в незапамятные времена, или он сам сорвался от скуки, и осталась одна дверь наружу в никуда глубиною в двести метров. Для кандидатов в самоубийцы эта комната была бы верной смертью, перед ней они бы не устояли. Вдобавок на уйме стен болталась одна единственная картина, иллюстрация из какого-то журнала, на редкость безобразная женщина, одетая по моде девятисотых годов и с револьвером в руке.

Михай заключил, что случалось ему ночевать и в более успокаивающей обстановке, но сильней даже, чем обстановка тревожило, что паспорт его остался внизу у хозяина с суровой и притом блудливой физиономией, не поддавшегося на лукавое предложение Михая самому заполнить карточку, так как паспорт у него на непонятном иностранном языке. Хозяин настоял на том, чтобы паспорт Михая оставался при нём, покуда Михай не съедет. Видимо у него был дурной опыт. Вид пристанища вообще наводил на мысль, что опыт его обладателю выпал наимрачнейший. Днём вероятно сюда заглядывают одни опустившиеся коммивояжеры, думал Михай, а по ночам в пропахшей кухней столовой, именуемой sala da pranzo, гогоча, режутся в карты