Путник и лунный свет - Антал Серб

дверь. Опять попал в полутёмную, старомодную, пыльную и безвкусную комнату, в которой никого не было, зато дверь напротив опять как раз закрылась, как будто кто-то как раз вышел. Опять пересёк комнату и открыл третью комнату, потом четвёртую. Дверь передо мной каждый раз тихо прикрывалась, как будто кто-то ступал впереди. Наконец, в пятой комнате… Хотя наконец, это я слишком, ведь и в пятой комнате не оказалось никого, но тут по крайней мере дверь передо мной не захлопнулась. У этой дверь была одна, та, в которую я вошёл. Но того, кто шёл впереди, в комнате не было.

В комнате горела лампа, и никакой мебели не было, кроме двух кресел. На стенах висели картины, ковры и всякая вышедшая из моды дешёвая дребедень. Поколебавшись, я сел в одно из кресел, и стал ждать. При этом всё чаще беспокойно озирался, так как понимал, что происходит что-то очень странное.

Не знаю, долго ли я просидел так, когда внезапно сердце ужасно заколотилось, я нашёл то, что сам того не сознавая, искал. С первого же мгновенья, едва войдя в комнату, я почувствовал, что на меня смотрят. И вот нашёл. На одной из стен висел японский ковёр с разными драконами и неопределимыми зверьми, и глаза у зверей были выложены крупными цветными стеклянными шарами. Теперь я видел, что у одного зверя глаза не стеклянные шары, а глаза, и они смотрят на меня. То есть за ковром кто-то стоит и смотрит на меня.

В любых иных обстоятельствах в голову пришло бы что-то вроде детективного романа, столько ведь читаешь об иностранцах, которые бесследно исчезают в Лондоне, и моя история начиналась точь-в-точь как мы представляем себе начало таких историй с исчезновеньями. Поймите, естественно было бы перепугаться, заподозрить преступное, приготовиться к обороне. Но ничего подобного. Недвижно, замерев, я продолжал сидеть. Потому что, представьте, то были знакомые глаза…

– Как так?

Глаза были глазами одного моего друга юности, некоего Тамаша Ульпиуса, который умер совсем молодым при трагических, хотя неясных обстоятельствах. Несколько секунд, и пропал испуг, и была какая-то бледная призрачная радость, какой-то призрак радости. «Тамаш!» – воскликнул я, и хотел заспешить к нему. Но в тот же миг глаза исчезли.

– А дальше?

– Да никакого дальше не было. Дальше была полная дичь. В комнату вошла женщина в летах, странная, старомодного вида, отталкивающая, с большими глазами женщина, и безо всякого по сути выражения на лице о чем-то спросила меня. Я не понял, она не по-английски говорила. Я по-французски, по-немецки пробовал, по-венгерски тоже, но дама лишь печально качала головой. Потом сказала что-то на незнакомом языке, теперь уже всё больше оживляясь, и при этом засыпая меня вопросами. Я ловил её речь, чтоб понять хотя бы, на каком она языке говорит. У меня слух на языки, даже на те, которых я не понимаю: я установил, что язык, на котором женщина говорит, не латинский, не германский, не славянский язык, но и не финно-угорский тоже, финский я учил когда-то в университете. И тогда я внезапно уверился, что на этом языке говорит она одна на целом свете. С чего я это взял, не знаю. Но так ужаснулся, что вскочил и помчался обратно, через комнаты, вон из дома.

– Где же объясненье? – спросил Элсли.

– Не могу объяснить это ничем, кроме ноября. Я оказался в этом доме из-за какого-то странного глупого недоразумения. Наша жизнь полна бессмысленных коинциденций…

– А глаза?

– Глаза мне наверно просто причудились, из-за странной обстановки, и лондонского ноября. Я по-прежнему убеждён: кто умер, тот умер.

3

Время истекло. Михай поправился, и пришлось покинуть больницу. Наверно, узник, когда его выпускают после двадцати лет неволи, чувствует себя таким же оторванным ото всего и бесцельным как Михай, когда с небольшим багажом – ведь иного имущества, чем то что он так бережливо накупил в день своего бегства в Перудже у него не было – брёл меж низеньких домов Фолиньо.

Ехать домой нельзя было. Для семьи он потерянный человек, из-за бегства, объяснить которое он всё равно б не сумел, да и не захотел бы. Невыносима была уже сама мысль возвратиться в Пешт, ходить в контору и вести деловую жизнь вперемешку с бриджем и болтовней в качестве отдыха.

Надо бы ещё посмотреть побольше итальянских городов, наверняка они много ещё всякого таят. Решил, что напишет домой и попросит денег.

Но дни шли, а он всё тянул с письмом. Пока же оставался в Фолиньо, где проживает единственный человек, с которым у него было хоть что-то общее, доктор Элсли. Снял комнату, и тихо жил, читал английские романы, которые одалживал ему доктор, и радовался обеду и ужину. Вкус итальянских блюд был единственным, что связывало его с реальностью в эти отрешённые дни. Он любил неприкрытую трогательность итальянской кухни: для французской европейской кухни предпочтителен вкус приглушенный, тонкий и лишь сдержанно обозначенный, как цвет в мужском гардеробе. Итальянская любит всё очень сладкое, очень кислое, очень характерное, и даже безмерным массам лапши умеет сообщить сентиментальный настрой.

Как-то вечером они с Элсли сидели у главного городского кафе. Как всегда говорили по-английски. Неожиданно к столику подошла молодая женщина, заговорила с ними на американском английском, потом подсела.

– Простите, что помешала, – сказала она, – но я весь день слоняюсь по этому проклятому городу, и нигде никого, кто понял бы меня. Мне нужно справиться у вас о чём-то. Ради этого я приехала сюда. Очень важно.

– К вашим услугам.

– Я учусь в Кембридже, истории искусств.

– О, в Кембридже? – радостно воскликнул Элсли.

– Да, в Кембридже, в штате Массачусетс. А что? Вы тоже там кончали, да?

– Нет, я в Кембридже, в Англии. Но чем мы можем быть вам полезны?

– В общем, я учу историю искусств, и вот приехала в Италию, потому что, вы наверно тоже знаете, тут много таких картин, каких больше нигде нету. И я всё посмотрела.

Она достала маленький блокнот, и продолжала:

– Я была во Флоренции, в Риме, в Неаполе, и ещё в разных местах, не могу разобрать, тут очень плохое освещение. А в последний раз в Пер… Перудже. Я правильно говорю?

– Да.

– Там я познакомилась в музее с одним французским господином. Француз, но очень приличный был человек. Всё объяснил мне как следует, а потом сказал, что я обязательно должна съездить в Фолиньо, что там есть одна очень знаменитая картина, которую написал Леонардо да Винчи, знаете, тот самый, что «Тайную Вечерю» написал.