Путник и лунный свет - Антал Серб

И вот теперь, держа девушку в объятьях, Михай радостно обнаруживал, что не ошибся. Тело ее и впрямь было упругим как, гуттаперча. О, тело чужестранки, что означает оно для того, кто в любви ведом воображеньем, а не фактами физиологии! Еще во время прелиминарных и вполне невинных поцелуев каждая частичка тела Миллисент была чужой, иной, великолепной. Американским был здоровый рот (о, прерии!), чужими шея в пушинках, касанья большой, сильной руки, трансцендентная, немыслимая отмытость тела (о, Миссури-Миссисипи, Север против Юга, and the blue Pacific Sea!…).

– География самый сильный афродизиак, – думал он про себя.

Но вечером на почте Миллисент ждало письмо, отправленное вслед за ней из Перуджи. Письмо было от Мисс Реббеки Дуарф, профессора истории искусств средневековья Кембриджского университета (штат Массачусетс), учителя и первой духовной наставницы Миллисент. Во время ужина Миллисент со слезами на глазах поведала, что Мисс Дуарф очень довольна последним письмом Миллисент, в котором та отчиталась о своём продвижении в штудиях, но настаивает, что теперь пришло время срочно ехать в Сиену для знакомства со знаменитыми сиенскими примитивами.

– А как хорошо было с вами, Майк, – всхлипывала она, кладя руку в руку Михая.

– Неужели обязательно ехать в Сиену?

– А как же. Раз Мисс Дуарф пишет…

– Чёрт бы побрал старую мегеру, – вырвалось у Михая. – Послушайте лучше меня, Миллисент. Не смотрите сиенские примитивы. Сиенские примитивы вероятно точь-в-точь такие же, как умбрийские, вы видели их в Перудже. И вообще. Не всё ли равно, десятью картинами больше или меньше?

– Майк, как так можно? Я думала, в вас есть чутьё к прекрасному, хоть вы и европеец.

И отвернулась.

Михай видел, что взял неверный тон. Пришлось вернуться на стезю глупости. Но глупых доводов, чтоб отговорить Миллисент, на ум не приходило. Он зашёл с сентиментализма.

– А ведь я буду безмерно скучать по вас, если вы сейчас уедете. Может мы никогда больше в этой жизни не увидимся.

– В самом деле, – сказала Миллисент, – мне тоже будет страшно нехватать вас. Я даже успела написать в Филадельфию, Дорис и Анн-Мари как великолепно вы меня понимаете; и вот пора расставаться.

– Вот и оставайтесь здесь.

– Нельзя. Но поедемте вместе в Сиену. Всё равно вам делать нечего.

– И правда. Дела меня не держат.

– Так почему же вы не едете?

Чуть поколебавшись, Михай сознался:

– Денег нет.

Так оно и было. Деньги к тому времени почти все кончились. Ушли на те несколько предметов гардероба попристойней, купленных им вчера в честь Миллисент, и на еду Миллисент, тоже чрезвычайно обильную и изысканную. Правда, через пару дней денег уже не хватит даже на то, чтоб оставаться в Фолиньо… но пока сидишь на месте, нехватка денег не так ощутима, как в пути.

– Нет денег? – спросила Миллисент. – Как же так?

– Кончились, – улыбнулся Михай.

– И родители не шлют?

– Шлют. Вышлют. Как только я напишу им.

– Вот видите. А пока я займу вам, – и достала чековую книжку. – Сколько нужно? Пятьсот долларов хватит?

Михай остолбенел от суммы, и остолбенел от предложения. Вся его буржуазная добропорядочность, вкупе с романтическими наклонностями воспротивились тому, чтоб брать взаймы у приключения, у свалившейся с неба девушки, которую он в этот день впервые поцеловал. Но Миллисент с прелестной невинностью настаивала на своём. Она всю жизнь занимает друзьям и подругам. В Америке это в порядке вещей. Тем более, что Михай всё равно скоро отдаст. В конце концов решили, что Михай подумает до завтра.

Михай с радостью поехал бы в Сиену, и не из-за одной только Миллисент. Ему уже осточертел Фолиньо, а в Сиену очень хотелось, теперь, когда апатия прошла, итальянские города снова сладко-мучительно затребовали, чтоб он посмотрел их, все до единого, прожил их тайну, пока не поздно. Как в начале свадебного путешествия, он снова носил в себе то, что означало Италию, то хрупкое сокровище, что в любую минуту готово выпасть из рук. А Миллисент, с тех пор, как он поцеловал её, стала много желанней, чем раньше, и природа таких приключений требует от человека идти до конца.

Но можно ли взрослому, солидному человеку, совладельцу известного будапештского предприятия занимать деньги у молодой девушки? Нет, взрослому, солидному совладельцу нельзя. Тут никаких сомнений. Хотя является ли он ещё таковым? Не возвратился ли он, совершив побег и находясь в бегах, к давнишнему стандарту, к тому образу жизни, где деньги это такая нарезанная бумага и серебряные кругляшки? И если уж начистоту, не вернулся ли он и так к этике дома Ульпиусов?

Мысль эта испугала Михая. Нет, нет, нельзя, ведь и рай юности расшибся об это, о реальность, с которой они не посчитались, и чьей главной формой выражения были деньги.

Но как легко усыпить совесть, если чего-то очень хочется. Ведь речь всего то о краткосрочном долге, мелкой сумме, пятисот долларов он не примет, хватит и сотни, ну, двух, хорошо, скажем, трёх… Он сейчас же напишет домой, и деньги вскорости вернёт.

И сел, и написал таки письмо. Не отцу, а самому младшему из старших братьев, Тивадару. В семье Тивадар был ценителем радостей жизни и легкомысленным, ходил на скачки, и однажды даже имел роман с актрисой. Может он поймёт и простит.

Он написал Тивадару – о чём Тивадар скорее всего и так уже знает – что они с Эржи разошлись, но в полном согласии, и скоро он всё уладит, как подобает джентльмену. Почему разошлись, объяснит при встрече, в письме сложновато. Не писал до сих пор, так как был тяжело болен, и лежал тут, в Фолиньо, в больнице. Поправился уже, хотя врачи говорят, что обязательно нужно ещё отдохнуть, и время, необходимое для восстановления сил, ему хотелось бы провести здесь, в Италии. Так что он просит Тивадара выслать денег. Притом как можно скорее и как можно больше. У него уже кончились деньги, и пришлось занять триста долларов у здешнего друга, и хотелось бы поскорей вернуть долг. Он просит выслать деньги прямо на адрес его друга, Ричарда Элсли. Надеется, что домашние здоровы, и что скоро они все снова увидятся. И письма он тоже просит слать ему по адресу доктора Элсли в Фолиньо, так как отсюда он выезжает дальше, но точно ещё не знает пока, где останется на более длительное время.

Утром он отправил письмо авиапочтой, и заторопился в гостиницу Миллисент.

– Правда же, вы передумали, и едете, Майк? – спросила Миллисент, сияя.

Михай кивнул утвердительно, и, ужасно краснея, взял чек. Потом сходил в банк, купил красивый чемодан,