Путник и лунный свет - Антал Серб

В купе первого класса никого кроме них не было, и они целовались на совесть, как французы. У обоих это осталось со времен учёбы в Париже. Позже, правда, подсел один благородный пожилой господин, но они и тут не озаботились, по привилегии пришельцев-варваров.

Вечером они прибыли в Сиену.

– Одну комнату синьору и синьоре? – предупредительно спросил портье в гостинице, перед которой остановилась их старая пролётка. Михай согласно кивнул. А Миллисент не поняла, в чём дело, только наверху догадалась, но не протестовала.

Кстати, Миллисент вовсе не была так невинна, как представлялось доктору Элсли. Зато и в любви такой же свежей на вкус и тихо изумлённой, как обычно. Михай нашёл, что ехать в Сиену очень даже стоило.

4

Сиена оказалась самым красивым итальянским городом из всех, что Михай до сих пор видел. Красивей Венеции, красивей благородной Флоренции и милой Болоньи с её аркадами. Может, тут примешивалось и то, что прибыл он сюда не с Эржи, и не официально, а с Миллисент, и случайно.

По всему городу, с его крутыми розовыми улицами, подвижной звездой случайно-беспечно волнящихся холмов; и по лицам жителей можно было прочесть, что они очень бедны, но очень счастливы, счастливы на свой неповторимо латинский лад. Сказочность, да, веселую сказочность придавала городу видная из любой его точки домская церковь, что парила над ним как шуточный, раскрашенный под зебру дирижабль с башней.

Одна из стен шагов на двести отстояла от цельного массива, гротескно и прекрасно, роскошный пространственный символ тщеты человеческого замысла. Михай боготворил богемность, с какой эти старые итальянцы брались за свои соборы. И нам надо, раз у Флоренции есть, только много больше, если можно, сказали, и построили самую дальнюю стену, чтоб флорентийцы заранее напугались, какой сиенцы себе храм отгрохают. А потом деньги вышли, и мастера как ни в чём не бывало сложили свои мастерки, и глядеть в сторону собора перестали. – Да, да, – думал Михай, – так и надо церкви строить, если б обитатели дома Ульпиусов строили церковь, то поступили бы точно так же.

Потом они спустились на Кампо, главную площадь города в форме раковины, которая уже из-за этой формы выглядела как улыбка города. Михай оторваться от нее не мог, но Миллисент была неумолима:

– Мисс Дуарф ничего про неё не пишет, – сказала она, – и это не примитив.

После обеда они подряд обходили ворота Сиены, останавливались перед воротами, и Михай вдыхал узкую сладость тосканского ландшафта.

– Вот это человеческий ландшафт, – говорил он Миллисент. – Гора тут как раз такой величины, какой и надо быть горе. Всему тут есть мера, и всё соразмерно человеку.

Миллисент задумалась.

– Откуда вы знаете, какой величины надо быть горе? – спросила она.

Надпись на одних воротах гласила: Cor magis tibi Sena pandit, Сиена распахнёт тебе сердце шире… Тут даже ворота мудры и правы, Сиена шире распахнёт тебе сердце, чтоб оно полнилось простой и лёгкой радостью жизни и желаньем, созвучно дымчатой прелести времени года.

На другой день на рассвете Михай проснулся, встал и выглянул в окно. Окно выходило из города на горы. В тосканском пейзаже плавали лёгкие лиловые туманы, и золотое медленно и несмело приготавливалось ко дню. И ничего не было кроме этого брезжащего лилово-золотого, под дальними горами.

Если эта картина реальна, – думал он, – то прекрасное и в самом деле есть, и тогда всё, что я делал до сих пор, враньё. А эта картина реальна.

И громко прочёл строки Рильке:

Denn da ist keine Stelle,

Die dich nicht sieht. Du musst dein Leben ändern[10].

Потом испуганно обернулся к Миллисент, которая сладко спала себе дальше. И до него дошло, что нет за Миллисент никакой реальности. Миллисент не более чем сравненье, случайно пришедшее на ум. И ничего. Ничего.

Cor magis tibi Sena pandit. Пробрала смертельная тоска, такая тоска, какую он знал лишь в ранней юности, только эта была ясней и настоятельней: такая острая тоска по тоске юности, что криком вырвалась.

Он знал уже, что приключение, возврат к годам странствий всего лишь переход, лестница, по которой нужно спуститься ещё ниже, ещё глубже в прошлое, в собственную историю. Чужестранка осталась чужой, как годы странствий лишь годами, потраченными на никчёмное бродяжничество, а нужно вернуться домой, к тем, кто не чужой. Только вот… те давно умерли, и развеяло их на все четыре стороны перелётным ветром.

– Миллисент проснулась, когда почувствовала, что Михай уткнулся ей головой в плечо и плачет. Села в постели и испуганно спросила:

– Что случилось? Майк, Бога ради, что случилось?

Ничего, – сказал Михай, – мне снилось, что я маленький мальчик, и пришла большая собака и съела мой хлеб с маслом.

Обнял и притянул Миллисент к себе.

В тот день им больше не о чем было говорить друг с другом. Он предоставил девушке в одиночку изучать сиенские примитивы, а в полдень лишь вполуха слушал милые глупости, пока она делилась впечатлениями.

После обеда и вовсе не вышел из дому, лежал в постели одетым.

…Боже мой, чего стоит вся цивилизация, если мы забыли то, что у последних негров знали: как вызывать умерших…

Так его и застала Миллисент.

– У вас не жар? – спросила она, и положила ему на лоб свою большую красивую руку. От прикосновенья Михай немного пришёл в себя.

– Пойдёмте прогуляемся, Майк. Такой прекрасный вечер. И все итальянцы на улице, и у каждого по шестеро детей, с такими чудесными именами как Эмерита и Ассунта. Бывает вот такая маленькая, а её уже Аннуциатой зовут.

Михай кое-как поднялся, и они ушли. Михай двигался с трудом и неуверенно; как будто видел всё сквозь кисею, как будто в ушах был воск, и сквозь него доносились звуки итальянского вечера. Ноги были свинцовые. Откуда мне знакомо это ощущенье? – дивился он.

Они спустились к Кампо, и Михай уставился на Торре дель Манджа, стометровую башню городской ратуши, что вонзалась иглой в вечернее небо. Взгляд его медленно следовал за башней в головокружительную высь, и башня как будто всё росла и росла в звенящий тёмно-синий простор.

И тут случилось. Земля у колодца разверзлась, и опять была воронка у ног. Длилось, наверно, не больше мгновенья, потом прошло. Всё встало на место. Торре дель Манджа опять была всего лишь очень высокой башней. Миллисент ничего не заметила.

Но в ту ночь, когда тела их насытившись отлепились друг от друга, и