Путник и лунный свет - Антал Серб

За час непростого скалолазания добрались до монастыря. Здания окружала массивная каменная стена, небольшие ворота, прорезанные в стене, были заперты. Позвонили. Ждали долго, наконец, в створке ворот распахнулось небольшое окошко, и из него высунулся бородатый монах. Услужливый сорванец объяснил, что господин паломник, и хочет навестить Святого Убальдо. Двери распахнулись. Михай расплатился с проводником и ступил на монастырский двор.

Брат-привратник изумленно оглядел экипировку Михая.

– Господин иностранец?

– Да.

– Ничего, есть тут один патер, тоже иностранец, и понимает язык иностранцев. Я извещу его.

Он провел Михая в одно из зданий, где ещё горел свет. Через несколько минут появился Эрвин, не в альбе уже, а в коричневом балахоне францисканца. Михай лишь теперь с болью ощутил, до чего ж францисканец Эрвин. Тонзура сообщала лицу его совсем иной характер, и сама по себе уже убивала всё мирское в нём, самоё причастность к этому миру, вознося туда, где роятся Джотто и Фра Анжелико, при этом Михай чувствовал, что это и есть настоящее лицо Эрвина, что к этому лицу он готовился с самого начала, что тонзура всегда была у него на макушке, просто из-за чёрных кудрей Эрвина её ещё не было видно… Никаких сомнений, Эрвин нашёл себя, как это ни ужасно. И не успев поймать себя на этом, он уже приветствовал Эрвина как привык приветствовать в школе людей церковного сана:

– Laudetur Jesus Christus.

– In Aeternum, – сказал Эрвин.

– Ну, взобрался на край света, не потерялся? Пойдём, провожу тебя в гостевую. У себя в келье принимать гостей я не могу. Мы очень строго блюдем клаузуру.

Он зажег свечу, и со свечой повел Михая громадными, белеными известью и совершенно пустыми залами, коридорами и комнатушками, и нигде не было ни души, и только их шаги отзывались эхом.

Скажи, а сколько вас тут, в этом монастыре живёт? – спросил Михай.

– Шестеро. Места, как видишь, хватает.

Жутковато было. Вшестером в доме, где свободно могут разместиться двести человек. И где столько их когда-то наверно и жило.

– А тебе не бывает страшно?

Эрвин улыбнулся, и не стал отвечать на ребяческий вопрос.

Пришли, комната для постояльцев оказалась пустой огромной сводчатой залой со столом и несколькими ветхими деревянными стульями в одном из углов. На столе красное вино в кувшине и стакан.

– По доброте патера Приора мне выпала удача немного угостить тебя вином, – сказал Эрвин. Лишь теперь Михай отметил про себя лёгкий оттенок чужести в речи Эрвина. Сколько лет он уже не говорил по-венгерски… – Давай я сейчас же налью тебе. Приятно будет выпить после долгой дороги.

– А ты?

– О, я не пью. С тех пор, как вступил в орден…

– Эрвин… может быть ты и не куришь?

– Нет.

Опять глаза у Михая наполнились слезами. Нет, это невообразимо. Он готов был поверить про Эрвина чему угодно, что может он и власяницу с гвоздями носит под одеждой, и что перед смертью у него проступят стигмы… но чтобы Эрвин не курил!

– Пришлось и от куда большего отказаться, – сказал Эрвин, – так что этой жертвы я даже не заметил. А ты пей и закуривай.

Михай опрокинул стакан красного вина. Каких только иллюзий не питаешь относительно вина братьев, хранимого ими для редкого гостя в заросших паутиной бутылях. Это оказалось не из таких. Обычное, но слишком чистое деревенское вино, вкус его отлично сочетался с простотой белых пустых зал.

– Не знаю, хорошо ли вино, – сказал Эрвин. – Подвала у нас нет. Мы нищенствующий орден, и это вполне дословно надо понимать. А теперь рассказывай.

– Послушай, Эрвин, из наших с тобой жизней твоя куда чудесней. Мой интерес по праву сильней твоего. Рассказывай первым…

– Что я могу рассказать, мой хороший Миши? У нас не бывает биографий. Что одна история, что другая, и всё сплавляется в историю церкви.

– Но скажи, как ты попал сюда, в Губбио?

– Сначала я был дома, в Венгрии, там я был послушником, в Дёндёше, после этого долго был в Эгере, в монастыре. Потом венгерское отделение ордена должно было послать в Рим одного патера, ну и послали меня, я к тому времени уже выучил итальянский. Когда я это дело уладил, то меня снова вызвали в Рим, меня там очень полюбили, хотя я и не заслужил по-настоящему, хотели оставить меня при викарии. Но я боялся, что кончится тем, что со временем… я сделаю карьеру, во францисканском конечно смысле слова всего лишь, стану настоятелем монастыря, или какой-нибудь чин получу при викарии, а этого-то не хотелось. Я попросил отца викария, чтобы он отправил меня сюда, в Губбио.

– Почему именно сюда?

– Трудно объяснить. Может, из-за старинной легенды, из-за легенды про волка из Губбио, что мы так любили школьниками, помнишь? Однажды из-за легенды я приехал сюда из Ассизи, и мне очень понравился монастырь. Такое место на краю света, знаешь…

– И хорошо тебе тут?

– Хорошо. С годами всё больше мира в душе… но не хочется «проповеди читать» (странной тонкой улыбкой обозначил кавычки) – знаю, ты ведь не к патеру Северинусу явился, а к тому, кто когда-то был Эрвином, правда?

– Сам не знаю… скажи… так трудно о таком спрашивать… не слишком ли тут однообразно?

– Ничуть не однообразно. У нас тут такие же радости и горести, как в жизни извне, просто мерки другие, и акцент не там.

– Почему ты не захотел карьеры в монашестве? Из смиренья?

– Не в том дело. Эти чины, которых я мог бы добиться, согласуются со смиреньем, и тем более, что дают тебе повод перебороть гордыню. А потому нет, что продвиженьем я был бы обязан не тому, что я хороший монах, а тем качествам, что я привнес с собою ещё из светской жизни, а то и вовсе унаследовал от предков. Чутью к языку, тому что некоторые вещи мне легче сформулировать, чем кому-то из моих товарищей. Словом еврейским качествам. И этого мне не хотелось.

– Скажи, Эрвин, а как твои товарищи по ордену смотрят на то, что ты был евреем? Не во вред это тебе?

– Нет, что ты, мне это только на пользу пошло. Случалось ведь, что некоторые из моих товарищей по ордену выказывали, как им мерзка моя порода, подавая тем самым повод для упражненья в кротости и самоотречении. Потом, мне еще в Венгрии случалось проповедовать на селе, шли слухи, и сельский честной народ смотрел на меня как на эдакую несуразицу, и куда внимательней слушали. А тут в Италии никому и дела нет. Тут мне самому почти никогда