Путник и лунный свет - Антал Серб

– Скажи, Эрвин… а всё-таки, чем ты занят целый день? Что за дела у тебя?

– Очень много. По большей части молитвы и духовные упражнения.

– Не пишешь больше?

Эрвин опять улыбнулся.

– Нет, давным-давно уже нет. Видишь, я и правда, когда вступил в орден, то воображал, что буду служить церкви пером, стану католическим поэтом… но потом…

– Ну и? Вдохновенье покинуло?

– Что ты. Я покинул вдохновенье. Понял, что и это совершенно лишнее.

Михай оторопел. До него начало доходить, что за миры отделяют его от патера Северинуса, который когда-то был Эрвином.

– Давно ты в Губбио? – спросил он наконец.

– Погоди… шесть лет, кажется. А может семь.

– Скажи, Эрвин, я много думал об этом, когда вспоминал о тебе: а вы тоже чувствуете, что время движется, и что каждая частичка его отдельная реальность? Есть у вас своя история? Подумав о каком-нибудь событии, можешь ли ты сказать, в тысяча девятьсот тридцать втором году это было или в тысяча девятьсот тридцать третьем?

– Нет. Сопутствующей нашему состоянию благодати присуще и то, что Бог отъединил нас от времени.

Тут Эрвин сильно закашлялся. Михай лишь теперь обратил внимание, что Эрвин и до этого кашлял, сухо, мучительно.

– Скажи, Эрвин, у тебя, кажется, с легкими неладно?

– Да, лёгкие у меня в самом деле немного не в порядке… вернее, очень даже. Знаешь, мы, венгры, слишком избалованы. В Венгрии так хорошо топят. А эти итальянские зимы и правду очень измучили меня, вечно в нетопленой келье и холодных церквах… в сандалиях на каменном полу… да и ряса эта не слишком греет.

– Эрвин, ты болен… и тебя не лечат?

– Какой ты хороший Михай, но не надо меня жалеть, – сказал Эрвин, кашляя. – Видишь, и это лишь во благо мне, то что я болен. Потому меня и отпустили из Рима сюда, в Губбио, где такой здоровый воздух. Может и поправлюсь. Да и потом телесные страдания принадлежат к порядку нашей жизни. Другому приходится истязать тело, а у меня само тело заботится об истязаньи… Но оставим это. Ты ведь о себе пришёл поговорить, не будем терять драгоценное время на то, чему ни ты, ни я помочь не в силах.

– Что ты, Эрвин… надо бы тебе иначе жить, уехать куда-нибудь, где за тобой бы ухаживали, молоком поили, и на солнце лежать надо.

– Не тревожься обо мне, Михай. Придётся, видно, как-нибудь. Мы тоже должны защищаться от смерти, ведь позволить болезни взять над собою верх было бы формой самоубийства. Если дело примет серьёзный оборот, то и ко мне придёт доктор… но до этого ещё далеко, поверь. А теперь рассказывай. Расскажи обо всём, что с тобой произошло с тех пор, как мы не виделись. И первым делом, как ты нашёл меня.

– Янош Сепетнеки сказал, что ты где-то в Умбрии, он и сам точно не знал, где. И по особой случайности, по вещам и правду указующим, я догадался, что ты в Губбио, что ты и есть этот знаменитый патер Северинус.

– Да, патер Северинус это я. А теперь рассказывай о себе. Слушаю тебя.

Он опустил голову в ладони, классическая поза исповедника, и Михай начал рассказывать. Сперва запинаясь, превозмогая, но вопросы Эрвина чудесным образом приходили на помощь. Не зря ведь, опыт исповедника, думал про себя Михай. Не умея противиться признанию, что хотело вырваться наружу. По ходу разговора осознавая всё более то, что жило в нём скорее интуитивно с самого побега: какой же ошибкой ощущает он свою взрослую или лже-взрослую жизнь, женитьбу, до чего же не знает, как быть, чего ещё ждать от будущего, как вернуться к себе настоящему. А главное, до чего мучит его ностальгия по юности и по друзьям юности. Дошёл до этого места и смешался от нахлынувшего чувства, и голос сбился. Было жалко себя, и в то же время стыдно за этот сентиментализм перед Эрвином, его высокогорной светлостью. И вдруг спросил ошарашенно:

– А ты? Ты-то как выдерживаешь? Тебе не больно? Ты не тоскуешь? Как это тебе удалось?

На лице Эрвина снова появилась тонкая улыбка, потом он опустил голову и не ответил.

– Отвечай, Эрвин, умоляю, отвечай: ты не тоскуешь?

– Нет, – сказал Эрвин бесцветно и мрачнея лицом, – я ни о чём больше не тоскую.

Они долго молчали. Михай тщился понять Эрвина. Иначе и быть не могло, наверняка он всё в себе истребил. Ему ведь пришлось оторвать себя ото всех, он и корни из души выполол, из которых могут прорасти чувства, связующие человека с человеком. Больше не больно, но остаёшься один на пустоши, бесплодный и суровый, на горе… Он поёжился.

Потом вдруг в голову пришло:

– Слыхал я одну легенду о тебе… как ты дьявола изгонял из одной женщины, которую тут мёртвые навещали, в каком-то из дворцов на Виа дей Консоли. Скажи, Эрвин, ведь эта женщина была Евой?

Эрвин кивнул.

Михай вскочил в волненьи, и опрокинул остаток красного вина.

– О, Эрвин… расскажи же… как было… и Ева – какая?

– Какая была Ева? – Эрвин задумался. – Какой же ей быть? Очень красивая была… Такая как всегда…

– Как? Она не изменилась?

– Нет. По крайней мере я не заметил в ней никакой перемены.

– А что Ева делает?

– Этого я тоже не очень знаю. Сказала только, что дела у неё идут хорошо, что побывала повсюду, в западных странах.

Затеплилось ли ещё что-то в Эрвине при встрече? Но об этом он не посмел спросить.

– А где она теперь, ты не знаешь?

– Откуда мне знать? С тех пор, кажется, уже несколько лет прошло, как она была тут, в Губбио. Но у меня ощущение времени ненадёжное какое-то.

– И скажи… Если можешь рассказать… как это у… как ты отослал мёртвого Тамаша?

Голос Михая выдал ужас, охвативший его при мысли об этом. Эрвин опять улыбнулся той же тонкой улыбкой.

– Не трудно было. В том, что Ева видела привиденье, виноват дворец, многих смущала уже дверь мёртвых. Я всего лишь убедил её съехать. К тому же, думаю, она ещё и подыгрывала слегка; знаешь ведь её… Боюсь, что Тамаша она и не видела вовсе, не было виденья, хотя могло и быть. Как знать. Знаешь, со столькими виденьями и призраками пришлось иметь дело за эти годы, особенно в Губбио, где двери мёртвых кругом, что я стал вполне скептичен в этом отношении…

– И всё-таки… как ты вылечил Еву?

– Никак. Так ведь оно обычно и бывает с подобными вещами. Поговорил с