Путник и лунный свет - Антал Серб

Тут в готическом проёме возник священник в альбе. Бледным, цвета слоновой кости лицом и грустным ничего не видящим взглядом обернулся к небу, мотнул головой вбок и каким-то неизъяснимо родным, напоминающим давнее движеньем сложил руки.

Михай не рванулся к нему. Он ведь теперь священник, серьёзный и бледный монах, и как раз исполняет свой пастырский долг… нет, не рванулся, как какой-нибудь гимназист, как мальчишка…

Гроб тронулся, следом за ним священник и скорбящие. Михай тоже встал в конец процессии, и без шляпы брёл к дальнему кампосанто, вверх по склону.

Сердце колотило так, что иногда приходилось приостановиться. Сумеют ли они ещё, по прошествии стольких лет, и столь разными дорогами идущие, говорить друг с другом?

Спросил одного из шествовавших, как зовут священника.

Это патер Северинус, – сказал итальянец. – Очень святой человек.

Достигли кампосанто, опустили гроб в могилу, похороны кончились, люди разбрелись. Патер Северинус со спутниками направился в сторону города.

Михай всё никак не решался подойти. Ему казалось, что Эрвин, такой святой теперь, наверняка стыдится своей светской юности, и вспоминает о ней с благородным омерзеньем, как святой Августин. Наверняка, он всё переоценил, и Михая тоже наверно отторг от себя, и помнить о нём не желает. И может, лучше ему уехать, довольствуясь тем чудом, что видел Эрвина.

И тут патер Северинус оставил спутников и повернул обратно. Прямиком к нему. С Михая вся взрослость мигом слетела, он побежал навстречу Эрвину.

– Миши! – воскликнул Эрвин. И коснулся лица Михая правой, а затем левой щекой, поповски ласково.

– Я тебя еще у могилы заметил, – тихо сказал он. – Как тебя занесло сюда, на край света?

Но это он так, из сердечности спросил, по голосу ощущалось, что он не удивлён ничуть. Наоборот как будто, давно рассчитывал на эту встречу.

Михай не мог произнести ни слова. Только вглядывался в лицо Эрвина, какое оно худое и длинное, и в глаза, в которых отгорел юный огонь, и та же глубокая печаль исходила от них из-под мимолётной радости, что от домов Губбио. До сих пор «монах» было для Михая лишь словом, теперь до него дошло, что Эрвин монах, и слёзы накатились. Он отвернул лицо.

– Не плачь, – сказал Эрвин. – И ты изменился с тех пор. О, сколько я думал о тебе, Миши, Миши!

Михая вдруг охватило нетерпенье. Эрвину нужно всё рассказать, столько всего, чего он и Эржи не мог… Эрвин всё исцелит, найдёт, как, ведь на нём уже отсвет иного мира, этот луч…

– Я знал, что ты должен быть здесь, в Губбио, потому и приехал. Скажи, где и когда мы сможем поговорить? Может пойдём сейчас ко мне в альберго? Поужинали бы вместе.

Эрвин улыбнулся наивности Михая.

– Нельзя мне. Да и некогда сейчас, в эту минуту, мой Михай. Я до самого вечера занят. Вот уже и идти пора.

– Неужто у вас столько дел?

– Уйма. Вам этого и не представить. И молитвами я на сегодня задолжал.

– Когда же у тебя будет время, и где нам можно встретиться?

– Единственным образом, Миши, боюсь только, что тебе это будет очень неудобно.

– Эрвин! Ну что ты, какие неудобства, если речь о том, что мы поговорим с тобой?

– Придется тебе подняться в монастырь. Нам нельзя оттуда уходить, если только не из пасторских обязанностей, как вот сейчас, когда я пришёл на эти похороны. И в монастыре тоже каждый час строго расписан. У нас с тобой одна возможность спокойно поговорить друг с другом. Знаешь, в полночь мы сходимся в церковь на общую молитву. В девять обыкновенно ложимся, и спим до полуночи. Но сон этот не обязательный. На это время нет правила, и молчанье тоже не предписано. Вот и поговорили бы. Разумней всего было бы, если бы ты сразу после ужина поднялся в монастырь. Придёшь как паломник, у нас паломники гостят. Захватишь с собой какой-нибудь маленький подарок Святому Убальдо, пусть и братья порадуются. И попросишь брата привратника, чтобы он пустил тебя в комнату для паломников на ночь. Знаешь, там по твоим меркам не особо удобно, но это всё, что я могу. Не хочется, чтобы ты в полночь отправлялся в обратную дорогу, для этого гору знать надо. Очень недружелюбная местность, если не знаешь её. Наймёшь мальчика, пусть проводит тебя к монастырю. Годится?

– Годится, Эрвин, очень даже годится.

– Ну тогда Бог в помощь. Пора идти, я уже опоздал. Вечером увидимся. А пока Бог в помощь.

И очень быстрым шагом удалился.

Михай спустился в город. Нашёл лавку недалеко от собора, и купил несколько красивых свеч Святому Убальдо. Потом пошёл к себе в гостиницу, поужинал, и стал ломать голову, чем бы оснаститься в качестве паломника. В конце концов ловко свернул свечи, пижаму и зубную щётку в нечто, при достаточном благорасположении могущее сойти за узелок паломника. После чего поручил официанту найти ему проводника. Вскоре официант вернулся с каким-то сорванцом, и они двинулись в путь.

По пути Михай интересовался местными достопримечательностями. Спросил, а что же стало с тем волком, которого Святой Франциск Ассизский умирил, и у которого был с городом договор?

– Небось, давно дело было, – призадумался сорванец. – Ещё до Муссолини. Потому что с тех пор как он дуче, не было никаких волков. – Но, вроде как, он слыхал краем уха, в одной дальней церкви похоронена волчья голова.

– А паломники в монастырь приходят?

– А как же, часто. Святой Убальдо сильно помогает, от коленей, или от спины, если долго болит. У господина тоже, наверно, спина болит?

– Не столько даже спина…

– И от малокровия, и от нервов тоже очень хорошо. Больше всего народу к 16 мая приходит, на день Святого Убальдо. Тогда снизу идут, от собора к монастырю с чери и восковыми фигурами, в процессии. Но это не такой крестный ход, как на Пасху или на Божьего тела. С чери бегом добежать надо…

– А что изображают чери?

– Этого никто не знает. Старые очень.

В Михае встрепенулся когдатошний религиовед. Надо б поискать что-нибудь о чери. Как интересно, что с ними в монастырь бегом бегут… как вакханки на гору в праздник Диониса, во Фракии… И вообще что за дивная древность этот Губбио: умбрские таблицы, двери мёртвых… А что если и волк, которого приручил святой Франциск, тоже был каким-нибудь древним италийским божеством, родичем матери-волчицы Ромула и Рема, что живёт в легенде… Как странно, что Эрвина как раз