Путник и лунный свет - Антал Серб

– Ты в этом уверен, Эрвин?

– Совершенно, – очень серьёзно сказал Эрвин. Если только она не последует моему выбору. А так среди живых. Да что я тут проповеди тебе читаю. Сам ведь знаешь.

– А про то, как умер Тамаш, она ничего не говорила?

Эрвин не ответил.

– Может, ты и из меня мог бы изгнать память о Тамаше и о Еве, и обо всех вас, скажи?

Эрвин задумался.

– Очень трудно. Очень трудно. Да и не знаю, хорошо ли, что ж тебе тогда останется. Вообще очень трудно сказать тебе что-нибудь, Михай. Такой как ты паломник неприкаянный, и что присоветуешь, редкость у Святого Убальдо. Того совета, что я мог бы дать, и дать обязан, того ты всё равно не примешь. Дары благодати открыты лишь тому, кто ищет благодати.

– И всё-таки, что же со мною будет? Что мне делать завтра и послезавтра? От твоего ответа я ждал чуда. Суеверно надеялся на твой совет. Домой ли явиться, в Пешт, блудным сыном, или начать новую жизнь, пойти в рабочие? Я ведь выучился ремеслу, был бы мастером. Не бросай меня одного, я и так ужасно одинок. Как поступить?

Эрвин выудил из-под балахона здоровенные деревенские часы.

Сейчас иди спать. Вот-вот полночь, мне в церковь пора. Иди спать, я провожу тебя в гостевую. А потом подумаю о тебе во время ночной молитвы. Может и просветлеет… другой раз случалось. Может завтра утром сумею что-нибудь сказать тебе. Сейчас иди спать. Пойдём.

Он проводил Михая до оспицио. К глубокому потрясению, что испытывал Михай, подходила эта полутёмная зала, где паломникам столетий снились их муки, мечты и упованья на чудесное исцеленье. Большая часть лежанок пустовала, но в дальнем углу залы спало двое-трое паломников.

– Ложись, Михай, и спи спокойно. Доброй ночи тебе – сказал Эрвин.

Перекрестил Михая, и ушёл торопясь.

Михай долго ещё сидел на краю жесткой кровати, скрестив руки на коленях. Спать не хотелось, и было очень грустно. – Можно ли мне помочь? Ведет ли ещё куда-нибудь моя дорога?

Встал на колени и молился, впервые за столько лет.

Потом улёгся. В жёсткой постели, в непривычном окружении не спалось. Паломники беспокойно ворочались во сне, вздыхали и стонали. Кто-то звал на помощь Святого Иосифа, Святую Екатерину и Святую Агату. Светало уже, когда Михай заснул.

Утром он проснулся со сладким чувством, что ему снилась Ева. Сна он не помнил, но всем телом ощущал шёлк той эйфории, что дается лишь во сне, очень-очень редкой в любви наяву. Странная, парадоксальная и мучительно сладкая нежность на жестком, аскетическом ложе.

Он встал, ценою немалого самоотреченья умылся в не особо современной уборной, и вышел во двор. Было сияющее, прохладное, ветреное утро, как раз звонили к службе, отовсюду монахи, светские, монастырская обслуга и паломники торопились в церковь. Вошёл и Михай, и благоговейно слушал вечную латынь обряда. Праздничное и счастливое чувство овладело им. Эрвин наверняка скажет, что ему делать. Наверно он должен покаяться. Да, он станет простым рабочим, будет зарабатывать на хлеб своими руками… Он ощущал, как что-то начинается в нём, и ради него возносится пенье, и ради него свежий и густой весенний звон колоколов, ради его души.

Служба окончилась, и он вышел во двор. Навстречу шёл Эрвин и улыбался.

– Как спалось? – спросил он.

– Хорошо, очень хорошо. Совсем по-другому себя чувствую, чем вчера вечером.

Весь ожиданье, он смотрел на Эрвина, и когда Эрвин не сказал ничего, спросил:

– Ты думал о том, что мне делать?

– Да, Михай, – сказал Эрвин. Я так думаю, надо б тебе ехать в Рим.

– В Рим? – спросил Михай изумлённо, – Почему? Как тебе это в голову пришло?

Вчера ночью на хорах… я не могу тебе этого пересказать, ты не знаешь этого вида медитации… я знаю, что ты должен ехать в Рим.

– Но почему, Эрвин, почему?

– Столько паломников, беглецов и беженцев столетьями шли в Рим, и столько там всего происходило… собственно там всегда всё и происходило. Потому и говорят, что все дороги ведут в Рим. Поезжай в Рим, Михай, а там увидишь. Больше я сейчас ничего сказать не могу.

– Но что же мне делать в Риме?

– Всё равно, что ты будешь делать. Посети, пожалуй, четыре христианских базилики. В катакомбы сходи. Что хочешь. В Риме скучно не бывает. И главное, ничего не делай. Положись на случай. Будь совершенно открыт, не строй планов… Обещаешь?

– Да, Эрвин, раз ты говоришь.

– Вот и отправляйся прямо сейчас. Сегодня у тебя не такой загнанный вид как вчера. Удачный день для начала, пользуйся. Ступай. Господь с тобой.

Не дожидаясь ответа, обнял Михая, поповски коснулся его щеки левой и правой щекой и умчался. Михай еще немного постоял, поудивлялся, потом собрал свой узелок и двинулся вниз по склону.

6

Получив телеграмму, которую Михай послал ей через фашистика, Эржи не стала больше задерживаться в Риме. Ехать домой ей не хотелось, ибо она не знала, как преподнести в Пеште историю своего замужества. Повинуясь некоей географической гравитации, она тоже отправилась в Париж, как те, кто безо всякой надежды хотят начать новую жизнь.

В Париже она разыскала подругу детства, Шари Толнаи. Шари ещё в молодости славилась мужским характером и необычайной полезностью. Замужем она не бывала ни разу, да и некогда было, вечно без неё как раз не обойтись было на предприятии, в конторе или в газете, где она работала. С любовной жизнью управлялась на бегу, как коммивояжер. Когда со временем ей всё уже осточертело, эмигрировала в Париж, чтобы начать новую жизнь, и продолжала делать то же, что и в Пеште, только на французских предприятиях, в конторах и газетах. К прибытию Эржи в Париж, она как раз работала секретаршей на крупной кинофабрике. Была той самой единственной некрасивой женщиной в доме, скалой, которой не достигает присущая профессии эротическая атмосфера, на чью трезвость и непредвзятость всегда можно положиться, кто работает гораздо больше, а зарабатывает гораздо меньше остальных. Между тем она успела поседеть, и коротко остриженная голова её над хрупким телом девочки была благородна, как у фронтового епископа. Все на неё оборачивались, и она очень гордилась этим.

– На что жить будешь? – спросила она, после того как кратко, и смягчив парочкой пештских острот, Эржи изложила историю своего замужества. – На что жить будешь? У тебя всё ещё так много денег?

– С деньгами у меня, знаешь ли,