Путник и лунный свет - Антал Серб

– Не навестил бы, он ведь в свадебном путешествии был с женой.

– Не сердитесь, не думаю, чтобы это его остановило.

– Да ну. Двадцать лет ему и в голову не приходило навестить её.

– Так он же не знал, где она, и вообще Михай куда пассивней. Но если однажды узнает…

– А вам-то что за дело, ну и навестил бы Михай Еву Ульпиус? Ревнуете? До сих пор влюблены в Еву?

– Я? Что вы. И не был никогда. Это Ева была влюблена в меня. Но не хотелось как-то напакостить Михаю с его женитьбой.

– Вы просто ангел, или как?

– Нет. Просто вы сразу же были мне так симпатичны.

– Отлично. В Равенне вы сказали как раз обратное. И очень даже обидели меня.

– А, это я чисто из любопытства, – залепит ли мне Михай пощёчину. Но Михай никому не залепит пощёчины. Ему же хуже. Пощечина столько всего высвобождает… но возвращаясь: вы с первого мгновенья произвели на меня большое впечатление.

– Великолепно. Теперь я должна быть польщена? Скажите, а не могли бы вы ухаживать чуточку поостроумней?

– Не умею я остроумно ухаживать. Это для импотентов. Если женщина мне нравится, то я думаю лишь о том, чтоб поставить её об этом в известность. После чего она или реагирует, или нет. Как правило реагируют.

– Я не «как правило».

Но ясно осознавала, что она и в самом деле нравится Яношу Сепетнеки, что ему как голодному подростку, захотелось её тела, без всякого мужского благоразумия, просто, отвратительно. И это было ей так приятно, что, что под кожей по всему телу усилилось кровообращение, как когда пьёшь. Такая прямота инстинкта была ей непривычна. Обычно мужчины подступались к ней с любовью и изящными словами. Любовь их всегда была адресована даме образованной и из хорошей семьи. И потом Сепетнеки глубоко задел её тогда в женском тщеславии. Наверно тогда и началось крушение её замужества, и Эржи с тех пор с болью носила в себе слова Сепетнеки. И вот исцеленье, расплата. Она вела себя с Сепетнеки так кокетливо, что и сама бы не подумала, что способна на такое: чтобы тем холодней отвергнуть его в конце, мстя за Равенну.

Но более и помимо всего она отвечала на ухаживанья Сепетнеки потому, что женский инстинкт подсказывал ей, что в первую очередь они адресованы жене Михая. Знала о странном отношении Сепетнеки к Михаю, о том, как он всегда и всеми средствами хотел доказать, что из них двоих он лучший, и потому хочет сейчас отбить женщину у Михая. Эржи в болезненном и вдовьем утешеньи купалась в страсти Сепетнеки, и ей казалось, что теперь, с этой страстью, вызывая её, она становится по-настоящему женщиной Михая, что вот теперь она ступает в заколдованный круг, в давний, в круг Ульпиусов, в тот, что являет собою для Михая единственную реальность.

– Давайте о другом, – сказала она, между тем как колени их под столом с силой прижались друг к дружке. – А чем вы собственно занимаетесь тут в Париже?

– Крупными сделками. Исключительно очень крупными сделками, – сказал Сепетнеки, поглаживая под столом ногу Эржи выше колена. – У меня отличные связи с Третьим рейхом. Можно сказать, что в некотором смысле я тут торговый представитель Третьего рейха. И хочу между прочим устроить эту сделку между Лютфали и кинофабрикой Мартини-Альвер, поскольку нуждаюсь в наличных. Но скажите, что это мы всё говорим? Пойдемте танцевать.

Развлекались до трёх утра, после чего перс погрузил в автомобиль двух киноподобных женщин, с которыми развлекался, остальных пригласил к себе на виллу в Отёй в воскресенье пополудни, и отбыл. Остальные тоже заторопились по домам. Шари провожал домой француз, Эржи Сепетнеки.

– Я поднимусь к вам заявил Сепетнеки у парадного.

– Вы с ума сошли! И между прочим, мы с Шари живём вместе.

– Чёрт побери. Тогда пойдёмте ко мне.

– Видно, Сепетнеки, что вы давно не живёте в Пеште. Иначе не объяснишь, как вам удалось столь превратно понять женщину. Вы всё испортили.

И не прощаясь, но очень торжествующе удалилась.

– Слышь, чего ты флирт разводишь с этим Сепетнеки? – сказала Шари, когда они обе уже были в постели. – Хотя будь осторожна.

– Всё уже кончено. Представь, он хотел, чтобы я пошла к нему.

– Ну и что? Ты прям как из Пешта не выезжала. Не забывай, матушка, что Пешт самый благонравный город в Европе. Тут с этим совсем по-другому.

– Но Шари, в первый же вечер… Должно же быть у женщины хоть какое-то достоинство, чтобы…

– А как же. Только нечего тогда разговоры с мужчинами заводить… тут это единственный для женщины способ сохранить достоинство. Так я и поступаю. Но скажи пожалуйста, зачем сохранять достоинство, зачем? Думаешь, я не пошла бы за этим персом, если б позвал? Да разве ж он позовёт? Разбежался. Что за очаровательный человек! Впрочем, правильно, что ты не связалась с этим Сепетнеки. Видный конечно из себя, и по-мужски, я это в смысле… ну в общем, говорю, как есть, но мошенник, сама знаешь. И ещё и обчистит тебя. Очень осторожно надо, матушка. У меня раз пятьсот франков украли. Как раз по такому случаю. Ну, привет.

– Мошенник, – думала про себя Эржи, лёжа без сна. – В том-то и дело. Эржи всю жизнь была образцовой девочкой: любимицей нянь и фройлен, отцовской гордостью, первой ученицей в классе, её даже на соревнования посылали. Вся её жизнь проходила отлажено и под защитой, в строгом соотнесении с освященными установлениями добропорядочной буржуазной жизни. Когда подошёл срок, она вышла замуж за богатого человека, элегантно одевалась, и с размахом вела дом, представительствовала, и была идеальной хозяйкой. Шляпки всегда носила такие же, как замужние женщины её круга, и отдыхать ездила туда, куда принято, и мнение о пьесах имела, и остроты говорила, какие принято; была конформна во всём, как сказал бы Михай. Но потом заскучала, скука разрослась в сердечный невроз, и тогда она выбрала себе Михая, чувствуя, что Михай не вполне конформен, что есть в Михае нечто, буржуазным рамкам совершенно чуждое. Думала, благодаря Михаю и она вырвется за стены, туда, наружу, в заросшую диким камышом пойму, простёртую к неведомым далям. Но Михай как раз конформизации от неё и хотел, он ею воспользовался как средством, чтобы стать порядочным буржуа, а в поймы уходил один и крадучись, пока ему не надоело быть конформным, и он не сбежал обратно в заросли, один. Неужели же Янош Сепетнеки, тот, кто и не желает быть конформным, кто живёт