Путник и лунный свет - Антал Серб

Но лишь на мгновенье-другое, после чего решительным шагом двинулся следом, не озабочиваясь, зачем он это. В детстве у него, под влиянием детективных романов, было такое любимое развлеченье: внезапно пуститься за какими-нибудь незнакомыми людьми и идти следом, тщательно следя, чтоб те не заметили его, иногда часами. И тогда тоже не за кем попало. Незнакомец должен был быть исполнен некоего значения, каким-то кабалистическим манером исполнен значения, как вот этот англичанин; не зря же он встретился ему дважды в один день, да ещё в такой исполненный значения день, в этом большом городе, притом что оба раза встреча так неизъяснимо поразила его. За этим кроется что-то, что необходимо выяснить.

С волненьем детектива он следовал за англичанином узкими улочками и вышел на Корсо Умберто. Мальчишечья ловкость осталась прежней, он и сейчас сумел проследовать за ним незаметно, как тень. Некоторое время англичанин ходил по Корсо взад-вперёд, потом присел на террасе одного из кафе. Сел и Михай, и пил вермут, взволнованно глядя на англичанина. Знал, что что-то должно произойти. Похоже, и англичанин не был так спокоен и без выраженья, как у могилы Китса. Как будто под его правильными чертами и пугающе чистой кожей всё-таки пульсировала какая-то жизнь. Конечно волненья на его безупречно английской поверхности было не больше, чем когда птица задевает озеро крылом, но всё-таки он волновался. Михай знал, что англичанин кого-то ждёт, и беспокойство ожидания передается ему, и возрастает в нём, как голос в мегафоне.

Англичанин начал поглядывать на часы, и Михаю уже еле удавалось усидеть на месте, становилось не по себе, он заказал ещё вермута, потом мараскино, чего теперь экономить, завтра он всё равно уезжает домой.

Наконец, у кафе притормозил элегантный автомобиль, дверца распахнулась, и наружу выглянула женщина. В то же мгновенье англичанин подскочил – и вот он уже в автомобиле, плавно и бесшумно отъезжающем.

Одно мгновенье, женщина лишь мелькнула в проеме, но Михай узнал в ней, скорей интуицией, чем глазами, Еву Ульпиус. Михай тоже вскочил, и как ему виделось, взгляд Евы на мгновенье скользнул по нему, и будто бы даже какая-то очень тонкая улыбка возникла на лице Евы, но всё это длилось лишь мгновенье, и Ева исчезла в автомобиле и в сумерках.

Михай расплатился и шатаясь вышел из кафе. Знаки не обманули его, в Рим надо было ехать потому, что здесь Ева. Теперь он уже знал, вот что было гаванью его ностальгии: Ева, Ева…

Знал он, и что не едет домой. Даже если придётся мешки таскать и ждать полсотни лет, всё равно. Теперь, когда наконец есть на свете место, где есть зачем быть, место, у которого есть смысл. Этот смысл он днями чувствовал, неосознанно, в улицах, домах, развалинах и церквях Рима, повсюду. Про этот смысл нельзя было сказать, что «он наполнял его счастливым ожиданьем», да и не вяжется счастье с Римом и его тысячелетиями, и не того ждал он от будущего, что будит обыкновенно счастливое ожиданье. Ждал судьбы, разумного, вровень Риму рока.

Не медля он написал Тивадару, что здоровье пока не позволяет ему долгой дороги. Деньги он Миллисент не отправит. У Миллисент их хватает, это для нее не имеет значения; ждала до сих пор, пусть подождёт ещё немного. Отсрочка на совести Тивадара, мог бы и больше прислать.

Вечером, один, весь нервозное ожидание и эляция, он напился, и когда проснулся среди ночи от сильного сердцебиения, то вновь его пробрало чувство гибельности, первейший спутник его юношеской любви к Еве. Он прекрасно, куда ясней теперь, чем накануне знал, что надо бы ехать домой, и причин тому тысяча и одна; и что оставаясь всё-таки в Риме из-за Евы – и до чего же неопределённо, увидит ли он Еву когда-нибудь – он рискует очень многим, и возможно, непоправимо виноват перед семьёй и собственным статусом, и что ему предстоят дни кромешной неопределённости. Но ему бы и в голову не пришло ни на миг, что возможно поступить иначе. Всё это было частью игры: и риск, и чувство гибельности. Не завтра и не послезавтра, но когда-нибудь они встретятся, а пока он жив, снова жив, не то что все эти последние годы. Incipit vita nova.

2

Каждый день он прочитывал итальянские газеты, с очень смешанным чувством. Его приводила в восторг парадоксальная идея, что итальянские газеты пишутся на итальянском, этом огромном, полноводном языке, и когда его втискивают в дневные новости, то это что-то вроде стремнины, крутящей швейную машинку. Но содержание газет наводило на него глубокую тоску. Итальянские газеты беспрерывно экстатически счастливы, будто и не люди вовсе пишут их, а святые, только что триумфально сошедшие с одного из полотен Фра Анжелико, чтобы возликовать по случаю совершенного государственного порядка. Причин для счастья сколько угодно, то какому-нибудь учрежденью как раз стукнет одиннадцать лет, то дороге двенадцать. И тогда кто-нибудь произносит грандиозную речь, и народ воодушевлённо ликует, по свидетельству прессы по крайней мере.

Как всякого иностранца Михая тоже занимало, так ли уж народ воодушевлённо ликует по любому случаю, так ли уж он непрестанно и неутомимо счастлив, как утверждают газеты. Разумеется, он понимал, что иностранцу трудно замерить градус и искренность итальянского счастья, особенно ни с кем не говоря, и никоим образом не соприкасаясь с итальянской жизнью. Но как ему казалось, и насколько можно было судить с такого расстояния и в такой отрешённости, итальянский народ и впрямь счастлив и воодушевлён, с тех пор как это вошло в моду. Хотя знал он и то, какого пустяка и какой глупости хватает человеку – индивиду ли, толпе ли – для счастья.

Но слишком этим вопросом не озабочивался. Инстинктивно чувствуя, что в Италии по сути совершенно всё равно, кто у власти, и именем каких идей он правит народом. Политика задевает одну поверхность, а народ, вегетативный, подобный морю итальянский народ с чудесной безучастностью тащит на спине меняющееся время, и со своей великой историей он не заодно. Было у него такое подозрение, что ещё Рим республики и кесарей, с его громадными жестами, героизмом и свинством был всего лишь мужским балаганом на самой поверхности, и всё римство было частным делом нескольких гениальных актёров, покуда итальянцы безмятежно поедали лапшу, воспевали любовь и плодили несчётное потомство.

В один из