Путник и лунный свет - Антал Серб

по мастерской, один он знал островки, на которые можно было смело ступить, не рискуя провалиться во что-нибудь. Но предметы продолжали безудержно прибывать, и островки оказывались погребенными. В таких случаях отец запирал мастерскую, снимал другую, и начинал новую жизнь. Когда он умер, оказалось, что у него было пять мастерских, каждая доверху забитая.

Затем он рассказал свою биографию с того момента, как они с Михаем виделись в последний раз, с университетской карьерой, филологической мировой известностью, которой он хвастал по мальчишечьи обаятельно и невинно. «Как раз случайно под руку попались» газетные статьи, на разных языках, с очень уважительными отзывами о той или иной его лекции, среди них и та, что Михай видел в «Popolo d'Italia». Затем отыскались письма, дружеские строки именитых иностранных ученых и писателей, и приглашение в Дорн на проводимый ежегодно летний съезд археологического сообщества германского экс-кайзера.

Видишь, это он мне подарил, после того как вся компания пила венгерское вино, токайское в мою честь.

Потом он показывал фотоснимки, громадными массивами и быстро, снимки, на которых был запечатлён он, частью с господами весьма учёного вида, частью с дамами, не столь учёного вида.

– Моё сиятельство в пижаме, – объяснял он. – Моё сиятельство совершенно голое… а дама закрыла лицо, стесняется…

Потом на одном из снимков Вальдхейм предстал совместно с какой-то очень некрасивой женщиной и мальчиком.

– А кто эта некрасивая женщина и этот мальчик? – изловчился Михай.

– А, это моя семья, – сказал Вальдхейм и от души рассмеялся. – Жена и сын.

– И такое у тебя есть? – изумлённо спросил Михай. – Где ты их держишь?

Ибо комната Вальдхейма, манеры, всё его человеческое естество произвели на него впечатление такого закоренелого и неисправимого студента, такого не способного повзрослеть никогда студ. фил., что не удавалось приставить к нему мысленно жену и ребёнка.

– О, я уже столетья как женат, – сказал Вальдхейм. – Это очень старый снимок. С тех пор сын у меня уже намного старше, а жена ещё намного некрасивей. Я её себе еще в Гейдельберге раздобыл, на третьем курсе. Её зовут Кетхен, не великолепно ли? и ей сорок шесть. Но мы друг другу особо не мешаем, они в Германии живут, у моих дорогих тёщи с тестем, и презирают меня. Последнее время уже не только за моральные устои, а ещё и потому, что я не немец.

– Но ведь ты же немец, по крови по крайней мере.

Так-то так, только вот эдакий Auslanddeutsche, эдакая пожонь, форпост в дунайском бассейне им не ровня. По крайней мере мой сын так говорит, и страшно стыдится меня перед коллегами. Что же мне делать? Ничего. Да ты ешь. Ах, да, я еще не дал тебе поужинать? Погоди, я сейчас… Чай уже закипел. Но чай тебе не обязательно. Можешь пить красное вино.

Откуда-то из-под груд на полу он вытащил большой пакет, часть предметов и рукописей переместил с письменного стола под стол, положил пакет и развернул. Там оказалось изрядно сырой итальянской ветчины, салями и хлеба.

– Я, знаешь ли, одно холодное мясо ем, и больше ничего, – сказал Вальдхейм. – Но чтоб тебе не было так скучно, позаботился и о некотором разнообразии, погоди, я сейчас…

В итоге долгих поисков появился один банан, и улыбка, с которой он протянул его Михаю гласила:

– Видал когда-нибудь такого заботливого хозяина?

Михая вконец обворожили эти студенческий беспорядок и неприхотливость.

– Вот человек, которому удалось невозможное, – думал он про себя с завистью, покуда Вальдхейм уминал сырую ветчину и разъяснял. – Вот человек, которому удалось закрепиться в подходящем ему возрасте. Ведь у каждого человека есть свой единственно подходящий ему возраст, несомненно. Одни всю жизнь остаются детьми, другие всю жизнь угловаты, нелепы, места себе не находят, пока не окажутся вдруг мудрыми и красивыми стариками и старухами: домой добрались, в свой возраст. В Вальдхейме изумительно, как душой он сумел остаться студентом, без того, чтоб пришлось из-за этого отказаться от мира, от успеха, от интеллектуальной жизни. Выбрал профессию, где его душевная недоразвитость, похоже, не бросается в глаза, более того, преимущество, и из окружающего он принимает к сведению лишь то, что согласуемо с его одержимостью. Вот это да! Умел бы я так устроиться…

Поужинали; чуть погодя Вальдхейм взглянул на часы и взволнованно сказал:

– Боже мой, у меня же тут очень срочное дело с одной особой, совсем рядом. Послушай, раз тебе всё равно нечем заняться, проводил бы меня и подождал бы. Я совсем ненадолго. А потом засядем в какой-нибудь кабак и продолжим наш захватывающий диалог. («Похоже, он и не заметил, что я ещё ни слова не произнёс», – подумал Михай).

– С радостью провожу тебя, – сказал он.

– Женщин я люблю страшно, – говорил Вальдхейм по дороге. – Пожалуй даже слишком. Знаешь, в молодости у меня их было меньше, чем следовало бы, и чем хотелось, частью из-за того что в молодости человек так глуп, частью из-за строгого воспитания. Меня мать воспитывала, она у меня дочка пфарера[16], настоящего имперского немецкого пфарера; как-то в детстве у них дома, не помню уже, зачем, я спросил у старика, кто был Моцарт. Der war ein Scheunepurzler, сказал он, что означает примерно кувырками развлекать публику в хлеву; это у старика такое собирательное понятие было о людях искусства. Ну и словом, последнее время я так чувствую, что никогда уже не наверстаю того, что до двадцати пяти лет упустил в женщинах. Но вот мы и пришли. Погоди, я мигом.

И исчез в тёмной подворотне. Михай дивясь, но в добром настроении бродил взад-вперед. Некоторое время спустя он услышал странное, смешливое покашливанье; взглянул вверх и в одном из окон увидал высунувшуюся наружу круглую блестящую голову Вальдхейма.

– Кхе-кхе. Иду уже.

– Очень милая женщина, – сказал он, когда сошёл вниз. – Грудь немного висит, ну ничего, тут к этому привыкать надо. Мы с ней на Форуме познакомились, я покорил её тем, что сказал, что Чёрный камень, вероятно, имеет фаллическое значение. Ты конечно даже не представляешь, как религиоведение покоряет женщин. Они у меня религиоведение из рук клюют. Впрочем, боюсь, что их и дифференциальным исчислением, и двойной записью тоже можно покорить, если излагаешь с достаточной интенсивностью. Они ведь за речью не следят. А если и следят, то не понимают. И всё равно иногда вводят тебя в заблужденье. Иногда прямо точь-в-точь как если б людьми были. Ничего. Я их люблю. И они меня, это главное. Ну вот, сюда мы и завернём.

Михай непроизвольно скорчил гримасу, когда увидел пивную, куда Вальдхейм собирался зайти.