Путник и лунный свет - Антал Серб

– Всё это так. Эти народы вероятно боялись смерти ещё сильней, чем мы. От цивилизации нам достался готовым замечательный душевный аппарат, который позволяет нам большую часть жизни забывать о том, что однажды мы умрём; мало-помалу мы и смерть вытесним на задворки сознания, как вытеснили уже существование Бога. Это цивилизация. Но для архаического человека ничто не было более настоящим, чем смерть и мертвый, сам мертвый, чьё таинственное дальнейшее существованье, судьба, месть постоянно занимали его. Они ужасно боялись смерти и мертвецов, но в их душе всё было и того амбивалентней, чем в нашей, и великие противоположности были и того ближе друг к другу. Страх смерти и влечение к смерти были у них в душе совсем близкими соседями, и страх часто был влеченьем, и влеченье часто было страхом.

– Боже мой, влеченье к смерти не архаическая вещь, а извечно человеческое, – оборонялся Михай от собственных мыслей. Всегда были и будут уставшие и те, кому жизнь опостылела, те кто ждёт спасения от смерти.

– Не говори чушь, и не прикидывайся, будто не понимаешь. Я сейчас не про влечение к смерти изнуренных и хворых, кандидатов в самоубийцы говорю, а про тех кто в полноте жизни, более того, оттого как раз, что жизнь их так полна, хотят смерти как наивысшего экстаза, как когда о смертельной любви говорят. Или ты это понимаешь, или не понимаешь, объяснить нельзя, но для древних само собой разумелось. Потому я и говорю, что смерть эротический акт: их влекло к ней, и всякое влеченье эротично в конечном счёте, точнее, эротическим мы называем то, в чём присутствует бог Эрос, то есть влеченье. Мужчину всегда влечёт к какой-то женщине, говорили наши друзья этруски, значит смерть, умиранье – женщина. Женщина для мужчины, но мужчина, нахрапистый сатир для женщины. Вот что говорят статуи, которые ты видел сегодня утром. Но могу тебе и ещё что-то показать; гетер смерти на разных архаических рельефах. Смерть-потаскуха, соблазняет парней. Её изображают с громадной вагиной. Скорее всего эта вагина означает и большее: оттуда мы явились на свет и туда идём, говорят эти люди. Мы рождаемся посредством эротического акта и через женщину, и умереть должны посредством эротического акта и через женщину, через гетеру смерти – великий антипод Матери и её дополненье… умирая, мы рождаемся обратно… понимаешь? Кстати, это я рассказал в прошлый раз, в своем докладе в Reale Accademia, под названием «Aspetti della morte», итальянские газеты очень хвалили. Они как раз случайно у меня, постой…

Михай с дрожью огляделся в весёлом хаосе комнаты Вальдхейма. Она слегка напоминала ему старую комнату в доме Ульпиусов. Он искал какого-то знака, чего-то, что вполне осязаемо подтвердило бы… присутствие Тамаша, чьи мысли с научной ясностью и объективностью здесь, в этой летней ночи излагает Вальдхейм. Теперь голос Вальдхейма был уже режуще резким, до свиста, как всегда, когда его разъяснение задевало «суть». Михай залпом опрокинул стакан вина, и шагнул к окну глотнуть воздуха; тяжесть какая-та навалилась.

– Влечение к смерти одна из важнейших мифотворящих сил, – продолжал разъяснять Вальдхейм, теперь уже скорее самому себе, и взволнованно. – Если читать Одиссею по-настоящему, то вся она лишь об одном этом. Там есть гетеры смерти, Кирка, Калипсо, которые заманивают путника в свои пещеры на блаженном острове мёртвых и не хотят отпускать его дальше; целые царства мёртвых, земли лотофагов, феаков, и кто знает, не мёртвая ли страна и сама Итака?… Далеко на западе, мёртвые всегда плывут по солнцу на запад… и ностальгия Одиссея, и его возвращение на Итаку может быть ностальгией по небытию, и означать рождение обратно… Может Пенелопа означает лишь утку, и изначально она душа: птица, но пока я ещё не могу этого доказать. Видишь, вот тема, которой надо непременно срочно заняться; и тебе тоже… Ты мог бы взяться за разработку какого-нибудь фрагмента, чтобы втянуться в метод религиоведения. К примеру, было бы очень интересно, если бы ты написал что-нибудь о Пенелопе как о душе-утке.

Михай с признательностью отклонил задание, не столь для него захватывающее в настоящий момент.

– Почему одни древние греки так ощущали присутствие смерти? – спросил он.

– Потому что природа у цивилизации везде одна, и у греков тоже, отвлечь внимание людей от реальности смерти, и уравновесить влечение к смерти, окорачивая грубую жажду жизни. То же самое сделала и христианская цивилизация. А ведь народы, которые христианству пришлось укрощать, несли с собой куда больший культ смерти, чем у греков. Греки, собственно, не были таким уж смертельным народом, они просто всё умели выразить лучше других. По-настоящему смертельными были северные народы, германцы, в глубокой полуночи своих лесов, и кельты, особенно кельты. В кельтских легендах полным-полно островов мёртвых; в более поздних христианских записях эти острова характерным манером переделали в острова блаженных, и болваны исследователи фольклора обычно покупаются. Но скажи, это остров блаженных по-твоему повинуясь неодолимой силе, шлёт свою посланницу, фею за принцем Браном? Или это на обратном пути из блаженства человек рассыпается в прах, стоит ему покинуть остров? И что, скажи пожалуйста, ты думаешь, отчего смеются эти смеющиеся люди на острове, на другом острове? от блаженства? черта с два; оттого они смеются, что мертвецы, и смех их – страшный оскал трупа, как у индейцев на масках или на лицах перуанских мумий. Но увы, кельты это не мой профиль. А вот ты мог бы ими заняться. Надо б выучиться, срочно и непременно, ирландскому и кимрскому, всё равно тебе делать нечего. И надо тебе ехать в Дублин.

– Ладно, – сказал Михай, – только пожалуйста, говори дальше, ты не поверишь даже, до чего меня интересует это. Как человечество перестало тосковать по островам мёртвых, или может, оно так до сих пор и тоскует? Короче, чем дело кончилось?

– У меня на это только немного своего домашнего шпенглерианства в ответ. Одним из первых последствий того, что северные народы вошли в христианский союз народов, в европейскую цивилизацию, стало, если ты помнишь то, что на протяжении двух столетий только и речи было, что о смерти: в X и в XI веке, в столетья клюнийской монашеской реформы. В ранний римский период над христианством висела угроза превратиться в самую мрачную религию смерти, вроде той, что у мексиканских индейцев была. Но потом всё-таки пересилил его изначальный средиземноморский и гуманный дух. Что же произошло? Средиземноморью удалось