Путник и лунный свет - Антал Серб

сублимировать и рационализовать влечение к смерти, то есть человеческим языком, влечение к смерти разбавили до тоски по загробному миру, жуткую сексапильность сирен смерти переделали в ангельски благозвучный зов небесных хоров и иерархий. Так что верующий мог спокойно желать прекрасной смерти; влекли его уже не языческие радости умиранья, а цивилизованные и почтенные радости рая. А грубое, древнее, языческое влеченье к смерти ушло в изгнание, в пласты под религией, к суевериям, ведовству, чертовщине. Чем прочней цивилизация, тем глубже под сознание уходит любовь к смерти.

– Обрати внимание: в цивилизованном обществе смерть как есть причислена к табуированным понятиям. О ней не пристало говорить, называют её обиняками, как свинство какое-нибудь, не мертвец, труп, а усопший, покойный, покинул нас, всё вокруг да около, как об актах пищеварения. А о чём не говорят, о том и думать неприлично. Так цивилизация защищается от страшной напасти, которая заключается в том, что кроме инстинкта жизни в человеке работает и другой, противоположный ему инстинкт, что хитро, сладко и сильно манит его к самоуничтоженью. Инстинкт этот тем опасней для цивилизованной души, что у цивилизованного человека грубый витальный аппетит и без того ослаблен. Вот почему ему приходится огнём и мечом подавлять это другое влеченье. Но подавить его не всегда удаётся. В декадентские времена другое влеченье вырывается наружу и в поразительной мере заполоняет все области духа. Иногда целые классы едва ли не сознательно роют собственную могилу, как французские аристократы накануне революции, и боюсь, что самый актуальный пример сегодня это задунайские мадьяры…

– Не знаю, понимаешь ли ты меня? Сенсация, до чего меня превратно понимают, когда я об этом говорю. Но проверим: знакомо тебе это чувство? Идёшь по скользкому тротуару, поскользнулся, одна нога выскальзывает из-под тебя, и начинаешь падать навзничь. Меня в тот миг, когда я потерял равновесие, охватывает внезапное счастье. Конечно, длится это лишь миг, потом я автоматически отбрасываю ногу назад, балансирую и с радостью констатирую, что не упал. Но на миг! На миг я внезапно выскользнул из-под ужасных законов равновесия, высвободился, начал лететь в какую-то губительную свободу… Знакомо тебе это?

– Гораздо лучше чем ты думаешь, – сказал Михай тихо.

Вальдхейм внезапно изумившись посмотрел на него.

– Ну и странно ж ты это говоришь, старик! И побледнел как! Что с тобой? Пойдём-ка на террасу.

На террасе Михай сразу пришёл в себя.

– Чёрт побери, – сказал Вальдхейм. – Что это? Жарко стало, или истерика? Предупреждаю, если наслушавшись меня ты совершишь самоубийство, я буду отрицать, что мы когда либо были знакомы. То что я говорю, всегда носит исключительно теоретический характер. Терпеть не могу людей, которые из научных истин делают какие-то практические выводы и «претворяют в жизнь», как те инженеры, что из дерзких выкладок химии стряпают средства от клопов. Всё наоборот, не по Гёте: суха любая жизнь, теории же зеленеет древо. Особенно, когда речь о такой зелёной ещё теории как эта. Ну, надеюсь, я восстановил твоё душевное равновесие. И вообще… нечего душевную жизнь разводить. Вот в чём твоя беда, по-моему. У интеллигентного человека нет душевной жизни. И давай завтра сходим на garden-party в Американский институт археологии. Надо тебе развлечься немного. А теперь иди домой, а я поработаю.

4

Американский институт археологии – очаровательная вилла посреди большого сада на холме Джианиколо. Ежегодно устраиваемая здесь garden-party большое событие для римской англо-саксонской колонии, устроители её не только американские археологи, а в первую очередь живущие в Риме американские художники и скульпторы, а участники все те, кто близко или отдалённо связан с ними. Обычно тут собирается чрезвычайно разношерстная, то есть чрезвычайно интересная компания.

Но Михая разношёрстность и интересность компании затронула мало. Опять он пребывал в том душевном состоянии, когда происходящее доходило до него как бы сквозь кисею, сквозь туман: пряное, беспредметное счастье летней ночи, вперемешку с танцевальной музыкой, напитками и женщинами, с которыми он говорил, сам не зная, что. Костюм Пьеро и домино сообщали ему полную отвлеченность: даже не сам он был здесь, а кто-то другой, сонный домино.

Часы текли в приятной одури, было уже очень поздно, и вот опять он стоял наверху, на макушке небольшого травянистого холма под пинией, и опять слышал эти странные, необъяснимые голоса, которые вновь и вновь тревожили его по ходу ночи.

Голоса доносились из-за большой, очень большой стены, и по мере того, как они углублялись в ночь, стена становилась всё выше, врастала в небо. Голоса доносились из-за стены, то сильней, то иногда замирая, то с оглушительной интенсивностью, иногда это был лишь стон издали, жалоба людей откуда-то с дальнего берега озера или моря, под небом цвета пепла… Потом они умолкли, и долго молчали, Михай начал забывать о них, и начал чувствовать себя как на garden-party, и позволил Вальдхейму, который был особенно в ударе, свести себя с очередной дамой, когда снова зазвучали голоса.

А ведь настроение как раз начинало приятно налаживаться, всеми овладело то опьяненье, что субтильней и сильней, не от алкоголя уже, а от ночи. Когда порог сна уже позади, время привычного отхода ко сну бесповоротно миновало, и теперь уже всё равно, теперь уже и совесть больше не мучит, и можно спокойно предаться ночи. Вальдхейм распевал отрывки из «Прекрасной Елены», Михай занялся одной полячкой, и всё шло очень приятно, когда он снова услышал эту песню. Он попросил прощенья, и поднялся на макушку холма, стоял там один, с лёгким сердцебиеньем и напряженно вслушиваясь, как если б всё зависело от того, удастся ли ему разгадать эту загадку.

Теперь он явственно слышал, что поют за стеной, разные, вероятно мужские, голоса, какую-то причитающую и ни на что не похожую песню, в которой ритмически возвращаются одни и те же различимые, но непонятные слова. Была в этой песне глубинная и сотрясающая боль, но и что-то нечеловеческое, дочеловеческое тоже, что-то напоминающее протяжную ночную жалобу зверей, какая-то оставшаяся ещё со времён деревьев, со времён пиний боль. Михай уселся под пинией и закрыл глаза. Нет, это вовсе не мужчины, те кто поют по ту сторону, а женщины, и он уже видел их перед собой, странную компанию, больше всего это напоминало Наконксипан, обитательниц чудесной страны сумасшедшего художника Гулачи, в ярких, дурманяще лиловых платьях, потом он подумал, что так, должно быть, оплакивали богов, Аттиса, Адониса… Тамаша, Тамаша, умершего неоплаканным в начале времен, и вот теперь он лежит, обряженный, по ту сторону стены, и на лице у него отсвет завтрашнего рассвета.

Когда