Путник и лунный свет - Антал Серб

Патаки опустил голову и отхлебнул большой глоток чая. Который из двух? Или сразу оба? Господи, Господи, лучше бы умереть…

После этого они уже недолго сидели вместе. У Эржи было какое-то дело, какое, она не сказала.

– Где ты живёшь? – спросила она рассеянно.

– В Эдуарде VII, – сказал Золтан.

– Ну что ж, всего хорошего, Золтан. В самом деле рада была тебя видеть. И… живи спокойно, и не думай обо мне – сказала она тихо, с грустной улыбкой.

В этот день Патаки привёл к себе парижскую женщину. Всё-таки, раз уж ты в Париже, – думал он, и испытывал невыразимое отвращение к пахучей и сопящей рядом с ним в постели чужой.

Утром, когда женщина ушла, и Патаки встал и начал бриться, в дверь постучали.

– Entrez!

Вошёл высокий, утрированно элегантный человек с характерным лицом.

– Я к господину директору Патаки, по очень важному для него делу.

– Это я. С кем имею честь?

– Янош Сепетнеки.

Часть четвертая

Врата ада

V. A porta inferi R. erue, Domine, animam eius.

Officium defunctorum[19].

1

Вечерело. Михай медленно и чуть волоча ногу переходил через Тибр.

Он давно уже жил в Джианиколо, в одной очень убогой комнатёнке, находке Вальдхейма, у одной очень убогой старухи, которая по большей части и обед ему варила, pasta ascutta, и Михай приносил с собой немного сыру, а иногда и апельсин. Вопреки всей своей убогости, комната была куда комнатней, чем номер отеля, мебель тут была старой, настоящей мебелью, крупной и благородной в пропорциях, а не лже-мебелью, какой обычно заставлены гостиницы. Михай любил бы свою комнату, если бы сопутствующие обстоятельства гигиены не полнили бы его вновь и вновь мучительным чувством паденья. Он даже жаловался Вальдхейму, но тот подымал его на смех и читал длинные и не вполне аппетитные лекции о своем греческом и албанском опыте.

Так бедность настигла его. Теперь над каждым чентезимо приходилось задумываться, прежде чем потратить. Он отказался от кофе, и курил скверные папиросы, каких много не выкуришь, и без того вечно першило в горле; и всё чаще приходило в голову, что скоро и эти деньги кончатся. Вальдхейм всё подбадривал, обещал пристроить, вон столько сумасшедших американских старух носится тут, в конце концов какая-нибудь да возьмёт его себе в секретари или в воспитатели внукам; а то и дворником можно, на редкость удобное занятие – но пока американская старуха носилась лишь в воображении Вальдхейма, и вообще от мысли о каком-то занятии Михая в дрожь бросало, занятие на него нашлось бы и в Пеште.

И так у него было два занятия, и этих двух ему вполне хватало. Одно состояло в том, что с указаний Вальдхейма он «вчитывался» в науку об этрусских вещах, ходил по библиотекам и музеям, и вечерами слушал разговоры Вальдхейма, а иногда и ученых друзей Вальдхейма. Настоящего, вальдхеймовского большого увлеченья предметом он не испытывал ни на миг, зато судорожно вцепился в методическую учёбу, это слегка притупляло буржуазное негодованье, которое – чего уж тут – душило его из-за праздной жизни. Михай, хоть и не любил никогда работать, в буржуазные свои годы тем не менее работал страшно много, потому что вечером очень любил сознание, что днём поработал. И учёба на время отвлекла его от второго и более важного занятия, заключавшегося в том, чтобы ждать встречи с Евой.

Невозможно было смириться с тем, что и в самом деле больше не увидит её. На другой день после той памятной ночи он долго отрешённо бродил по городу, и сам не знал, чего хочет, хотя позже ясно видел, что хотеть может лишь одного, если тут вообще можно было говорить о хотеньи как воле. Схоластики учили, что существование имеет степени, и целиком, по-настоящему существует лишь Совершенное. То время, что он проводил в поисках Евы, было куда более существующим, в реальности своей куда более настоящим, чем месяцы и годы без Евы; хорошо ли оно было, плохо ли, и со всем сопутствующим страшным смятеньем и чувством гибельности, он знал, что это и есть жизнь, и нет иной реальности без Евы, как думать о Еве и ждать.

Он устал, чувствовал себя очень обречённо и подволакивал ногу, как хромой. На набережной Тибра чувство, будто кто-то идёт за ним следом, проникло в сознание. Но он отогнал это чувство, так как был уверен, что это от нервного воображения.

Однако в переулках квартала Трастевере чувство становилось всё сильней. Занялся сильный ветер, и переулки не были уже так многолюдны, как обычно. – Если кто-то идёт за мной, то я должен его увидеть – думал он и время от времени оборачивался. Но позади шло много народу. – Может, кто-то и следит за мной, а может и нет.

Исподволь, пока он продвигался по улочкам вверх, чувство, что кто-то идёт за ним повисло на нём уже такой тяжестью, что он не свернул налево, в гору, а продолжал слоняться переулками Трастевере, размышляя о том, что в нужном месте сам дождётся идущего следом. У какого-то кабачка остановился.

– Захочет напасть, – думал он (а в квартале Трастевере легко себе представить и такое), – то здесь я скорее всего могу рассчитывать на помощь, выйдет же кто-нибудь из кабака, если закричать. Но дождусь, как бы там ни было.

Остановился у кабачка и ждал. Многие из тех, что шли позади, прошли мимо, но никто не обращал на него внимания, все шли своей дорогой. Он уже собрался было уходить, когда из полутьмы возник, приближаясь какой-то человек, и Михай сразу же знал, тот самый. С колотящимся сердцем видел, тот движется прямо к нему.

В подошедшем узнал Яноша Сепетнеки. Самым чрезвычайным во всей этой истории, пожалуй, единственно чрезвычайным было то, что и не особенно удивился даже.

– Здравствуй, – сказал он тихо.

– Здравствуй, Михай, – сказал Сепетнеки громко и от души. Хорошо, что выждал, наконец. Всё равно я как раз в этот кабак и собирался тебя вести. Ну, заходи.

Они вошли в кабачок, наихарактернейшей чертой которого помимо запаха была темнота. Запах Михая не смущал, к итальянским запахам его в остальном капризный нос относился на удивленье терпимо. Здесь даже в вони было что-то трогающее, что-то романтическое. Но темноты он не любил. Сепетнеки сразу же крикнул, чтоб принесли лампу. Нечесаная и прекрасная итальянская девушка с большими серьгами, сверкающими