Путник и лунный свет - Антал Серб

– Никогда не стоит денег то, ради чего на самом деле стоит жить. Ни гроша не стоит тебе, что дух твой способен вбирать вещи в тысяче их великолепий, науку. Ни гроша не стоит тебе, что ты в Италии, что над тобой итальянское небо, что ты можешь ходить по итальянским улицам и можешь присесть в тени итальянских деревьев, и когда наступит вечер, то солнце над тобой зайдёт по-итальянски. Ни гроша не стоит тебе, если ты нравишься женщине, и она отдаст себя тебе. Ни гроша не стоит тебе, когда временами ты счастлив. Денег стоит лишь то что около, около счастья, дурацкий и скучный реквизит. Не стоит денег, что ты в Италии, но стоит денег добраться туда, и спать там под крышей. Не стоит денег, что женщина твоя любовница, лишь то, что ей при этом нужно есть и пить, и одеваться, чтобы раздеться. Но обыватели так давно живут на то, что обеспечивают друг дружку несущественными и стоящими денег вещами, что позабыли уже о тех вещах, которые не стоят денег, и то считают существенным, что покупают задорого. Это самое большое безумие. Нет, Михай, деньги нельзя признавать. Брать как воздух, который человек вдыхает, и не спрашивает откуда он, если не пахнет.

– А теперь иди ты к чёрту. Мне еще оксфордскую лекцию надо написать. Я уже показывал тебе то письмо, где меня пригласили в Оксфорд? Погоди, я сейчас… Замечательно, правда, как они там про меня? Конечно, если просто так читаешь, вроде и ничего особенного, но если учесть, что англичане любят to understate, сказать меньше, чем думают, то можно понять, что значит, когда о моей деятельности они пишут meritorious, исполненная достоинств…

Михай уходил в задумчивости. Он шёл к югу, мимо Тибра, от города к большим мёртвым Мареммам. На краю города стоял странный холм, Монте Тестаччо, Михай взобрался на него. Этот холм называют горой черепков, потому что вся гора целиком из черепков и возникла. При римлянах тут был винный рынок. Сюда в закупоренных кувшинах привозили вина Испании. Кувшины затем разбивали, вино переливали в мехи, а черепки сметали в кучу, пока из них не получилась вот эта гора.

Михай мечтательно подобрал несколько красноватых черепков и положил в карман.

– Памятники, – думал он, – настоящие императорские черепки. Чья подлинность не подлежит сомненью, не о каждом памятнике скажешь это.

На горе играли в войну римские мальчишки, поздние потомки квиритов, и швыряли друг в дружку черепками, двухтысячелетними черепками, без тени растроганности.

– Это Италия, – думал он, – швыряются историей, две тысячи лет им так же естественны, как запах навоза в деревне.

Вечерело, когда он стоял перед кабачком в квартале Трастевере, тем самым, где накануне вечером встретился с Яношем Сепетнеки. Приноравливаясь к местному обычаю, надвинул поглубже ветхую шляпу, и шагнул в дымное помещение. Видеть ничего не увидел, зато голос Сепетнеки услышал сразу же. Сепетнеки и сейчас был занят девушкой.

– Я не помешал тебе? – спросил Михай смеясь.

– Ещё чего. Садись. Совсем уже заждался тебя.

Михай был задет, и устыдился.

– Да я так… на стакан вина, шёл мимо, дай, думаю, зайду, наверно ты здесь.

– Михай, дорогой, о чём речь. Будем считать, что дело уладилось, я и очень рад, что так вышло. А теперь послушай меня. Эта маленькая ведьма, эта Ванина замечательно гадает по ладони. Рассказала, кто я, что я, не слишком лестный, но очень меткий портрет нарисовала. Это первая женщина, которая не поддалась мне, и не верит, что я мошенник. Хотя нагадала мне плохой конец. Долгую и беспокойную старость… Пускай и тебе погадает. Очень любопытно, что она про тебя скажет.

Принесли лампу, и девушка погрузилась в изученье ладони Михая.

– О, Синьоре счастливчик. – Найдёт деньги в неожиданном месте.

– Ну, что скажешь?!

– Дама заграницей очень много думает о Синьоре. И лысеющий господин тоже много думает о Синьоре, но это не совсем к добру. Эта линия означает много вражды. Синьоре может спокойно идти к женщинам, у него не будет детей.

– Как это понимать?

– Не то, чтобы вы детей делать не умели, но всё равно не будет. Не хватает отцовской линии. Не ешьте устриц летом. Скоро вас позовут на крестины. Немолодой человек прибудет из-за гор. Вас часто навещают мёртвые…

Михай резко одернул руку и попросил вина. Пригляделся к девушке. Сегодня её большегрудая худоба показалась ему куда красивей, чем вчера, и пугала больше, в ней было больше от ведьмы. Глаза её блестели по-итальянски, всё более белком, и в голове у Михая опять промелькнула северная мысль, что вся эта нация сумасшедшая, это-то в ней и прекрасно.

Девушка поймала руку Михая и продолжала гаданье, теперь уже очень посерьёзнев.

– Скоро вы получите очень дурную весть. Остерегайтесь женщин. Все ваши беды от женщин. О… Синьоре очень добрая душа, но не годится для этого мира. О, dio mio, бедный Синьоре…

С этими словами она притянула Михая к себе и крепко поцеловала, со слезами на глазах, от жалости. Янош засмеялся, воскликнул – браво. – Михай смутился.

– Приходите сюда ещё, Синьоре, – сказала Ванина. – Да, да, ещё, почаще, вам тут будет хорошо. Вы ведь придёте ещё? Придёте?

– Да, а как же. Раз вы так по-хорошему просите…

– Правду, придёте? Знаете что? У моей двоюродной сестры скоро ребёнок родится. Она всегда мечтала, чтоб у её малыша был крёстный иностранец, это так благородно. Не хотите быть крёстным отцом маленького бамбино?

– Отчего же, с радостью.

– Пообещайте.

– Обещаю.

Янош был деликатным негодяем. За всё время ни разу не коснулся их «дела». Только когда было уже совсем поздно, и Михай понемногу собирался уже уходить, отослал девушку и сказал:

– Послушай, Михай, господин Патаки желает, чтобы ты собственноручно написал ему об этом, в деталях, однозначно заявив, что уполномочиваешь его подать от твоего имени на развод по вине жены, и что принимаешь к сведенью, что он выплатит тебе двадцать тысяч долларов в двух частях. Дело в том, что Патаки как-то не доверяет мне на сто процентов, хочет непосредственно вступить с тобой в контакт. А пока что я дам тебе пять тысяч лир задатка.

Пересчитал и выложил деньги на стол, Михай растерянно затолкал их в карман.

– Вот, – думал он, – так бросают жребий, так переходят Рубикон, так просто, не замечая даже как.

– И напиши, пожалуйста, Патаки, – сказал