Путник и лунный свет - Антал Серб

– Сейчас что будешь делать, Михай?

– Не знаю даже. Домой идти неохота, причин тысяча и одна, да и одному быть неохота.

Мгновенье они смотрели друг на друга отточенным за год вдвоём взглядом сообщников, и больше уже не говорили, а поднялись в комнату Эржи.

В обоих проснулась страсть, что так терзающе связывала их, когда Эржи ещё была женой Золтана. И тогда оба они тоже противились жившей в них страсти, но страсть была сильней, и только дичала от сопротивленья. И теперь они прибыли друг к другу сквозь сильное сопротивление, случившиеся между ними и по видимости неодолимые обиды страшно разъединили их, но тем сильнее стала страсть, бросившая их в объятья друг друга. Михай вновь и с чудесной радостью узнаванья открывал для себя тело Эржи, которого он как тела желал сейчас больше любого другого женского тела, нежности Эржи, дикости Эржи, всего её ночного естества, которое нисколько не походило на ту Эржи, что раскрывалась в ясности, в словах и поступках, страстной, влюблённой и искушенной в своей любви Эржи. А Эржи любила то, как она умеет вывести Михая из того летаргического безразличия, в котором он пребывает немалую часть своих дней.

Потом они освободясь и счастливо смотрели друг на друга, очень усталые и довольные, изумлёнными глазами. Лишь сейчас осознавая, что случилось. Эржи рассмеялась.

– И этому ты б сегодня с утра не поверил, а?

– Ни за что. А ты?

– Я тоже. Хотя сама не знаю. Так шла, что хорошо бы.

– Эржи! Ты лучше всех на свете!

Так Михай на самом деле и думал. Тронутый лучащейся от Эржи к нему женской теплотой, он был благодарен и по-детски счастлив.

– Да, Михай, с тобой я всегда должна быть хорошей. У меня такое чувство, что тебя нельзя обижать.

– Скажи… А не попробовать ли нам ещё раз?

Эржи посерьёзнела. Во всяком случае этого вопроса она ждала, а теперь и эротическое её тщеславие тоже требовало его, раз уж так вышло… Но возможно ли это на самом деле?… Она долго, колеблясь и испытующе смотрела на Михая.

– Надо ещё раз попробовать, – сказал Михай. – Наши тела так хорошо понимают друг друга. И они обычно правы. Голос природы, правда ведь?… То что мы погубили душой, может ещё поправить тело. Нам нужно ещё раз попробовать нашу жизнь.

– Что ж ты бросил меня, если… если это так?

– Ностальгия, Эржи. Но сейчас я как будто освободился от какого-то колдовства. Правда, я любил быть рабом и осуждённым. Но сейчас я чувствую себя таким настоящим и сильным. Надо остаться с тобой, я уверен. Хотя это эгоизм. Вопрос в том, как было бы лучше тебе.

– Не знаю, Михай. Я люблю тебя гораздо сильней, чем ты меня, и боюсь, что ты причинил бы мне много страданий. И… не знаю, что у тебя с этой другой женщиной.

– С Евой? Неужели ты думаешь, что я говорил с ней? Я только тоскую по ней. Душевная болезнь. Вылечусь.

– Сначала вылечись, потом поговорим.

– Ладно. Вот увидишь, скоро поговорим. Спи хорошо, милая, милая.

Но по ходу ночи Михай проснулся. Потянулся рукой к Еве, и только когда взял в руку руку на покрывале, осознал что это рука Эржи, и с нечистой совестью отпустил. И думал, горько, грустно, устало, что Ева всё же совсем другое. К Эржи его влечёт иногда сильное желание, но желание утолимо, и после него не остаётся ничего, кроме трезвого и скучного признания фактов. Эржи желанная и хорошая и умная и всё такое, но нет в ней мистерии.

Consummatum est. Эржи последнее, что связывало его с миром людей. Теперь осталась лишь та, кого нет: Ева, Ева… и когда уйдёт Ева, останется тлен.

А Эржи проснулась на рассвете и думала вот о чём:

– Михай не изменился, но изменилась я. Раньше Михай означал для меня большое приключение, бунт, чуждое, таинственное. Теперь я уже знаю, что Михай лишь безучастно даёт чуждым силам увлечь себя. Он не тигр. По крайней мере есть другие, те кто лучше: Янош Сепетнеки. И те, кого я ещё не знаю. А что Михай сейчас стосковался по мне, так это как раз потому, что ждёт от меня мещанского порядка и защищённости, и всего того, от чего я сбежала к нему. Нет, никакого смысла. От Михая я выздоровела.

Встала, умылась и начала одеваться. Михай тоже проснулся, и всё как-то сразу ясно было, он тоже оделся, за завтраком они почти не разговаривали, Михай проводил Эржи к поезду, и махал рукой ей вслед. Оба знали, что теперь уже их история окончена.

5

После отъезда Эржи последовали ужасные дни. Вскоре и Вальдхейм уехал в Оксфорд, и Михай остался совершенно один. Ему не хотелось ничего, он даже из дому не выходил, весь день в одежде лежал на кровати.

Смысл сообщённого Эржи, как какая-то отрава, проникал в каждую его клетку. Он очень много и с возрастающим беспокойством думал об отце, которого его поведение и грозящий денежный кризис наверняка ввергли в страшное душевное состояние. Он видел перед собой старика, как тот потеряно сидит во главе стола за семейным ужином, ус теребит с горя, или потирает колено, и тщетно бодрится, и деланным благодушием ещё больше угнетает остальных, никто не отзывается на его шутки, постепенно все умолкают, доедают наспех, лишь бы сбежать поскорей от мук семейного радения.

И если удавалось иногда забыть об отце, на ум приходила Ева. То что Ева уезжает на недоступно далёкие земли, возможно, навсегда, было ужасней всего. Кошмарно и то, что Ева и знать не желает о нём – но жизнь всё же выносима, пока знаешь, что вы живёте с ней в одном городе, и можно случайно встретиться, или по крайней мере увидеть её издали… но если она уедет в Индию, ничего, ничего у Михая не останется.

Как-то за полдень пришло письмо, писал Элсли.

Дорогой Майк,

я должен сообщить Вам очень печальную весть. Патер Северинус, монах из Губбио тяжело заболел. Вернее давно уже страдал лёгкими, и теперь достиг той стадии, когда нельзя было больше оставаться в монастыре, и его привезли сюда, в больницу. В часы передышки от болезни и молитв мне доводилось беседовать с ним, и мне приоткрылся удивительный душевный мир.

Думаю, в старину этого человека почитали бы