Путник и лунный свет - Антал Серб

как святого. Патер Северинус часто и с самой большой любовью говорил о вас, от него я узнал – до чего поразительны пути Провидения, – что вы были добрыми друзьями детства, и всегда очень любили друг друга. Он просил меня известить вас, когда последует неизбежное. Эту его просьбу я и исполняю, так как сегодня на рассвете Патер Северинус умер. До последней минуты он был в сознании, и молился вместе с сидевшими у его постели товарищами по ордену, когда пришло время уходить.

Дорогой Майк, если бы и вы так же безусловно как и я верили в вечную жизнь, вы приняли бы эту весть с успокоеньем, уповая, что теперь ваш друг уже там, где земная жизнь усердия обретает достойное продление, бесконечность.

Не забывайте меня совсем, пишите иногда вашему почитателю:

Элсли

Ps. Миллисент Ингрэм благополучно получила деньги, полагает, что среди друзей извиненья смешны, шлёт вам большой привет, и думает о вас с любовью; можно написать заодно, что она моя невеста.

Стояла страшная жара. Днём Михай осоловело слонялся по саду Боргезе, лёг рано, уснул от усталости, потом опять проснулся.

В полусне он видел перед собой обрывистую, дикую местность, местность была знакомой, и он ещё в полусне подумал, откуда знакома ему эта узкая долина, эти встревоженные деревья, эти кажущиеся стилизованными развалины; может он видел их между Болоньей и Флоренцией из окна поезда, на том дивном участке пути, может во время своего бродяжничества над Сполето, может на какой-то картине Сальваторе Розы в одном из музеев. Настроение у местности было зловещее и гибельное, и гибельной была и маленькая фигурка, путник, пересекавший её, опираясь на палку, лунный свет над головой. Он знал, что путник идёт уже очень давно, по всё более пустынной местности, под встревоженными деревьями и стилизованными развалинами, страшась гроз и волков, и может нет больше никого, кто б скитался в такой ночи так одиноко.

Позвонили. Михай зажег свет и взглянул на часы. Полночь уже миновала. Кто бы это мог быть? Наверно, никто. Повернулся на другой бок.

Опять позвонили. Он встал волнуясь, что-то накинул на себя и вышел. Ева стояла в дверях.

Михай от смущенья и поздороваться забыл.

Так оно и бывает; маниакально, гибельно, на грани ада и смерти тоскуешь по ком-то, ищешь, гоняешься, бестолку, и жизнь твоя иссыхает в ностальгии. С тех пор, как он в Риме, он постоянно ждал этого мгновенья, готовился к нему, и едва ли не разуверился уже, что будет когда-нибудь говорить с Евой. И вот она явилась вдруг, и ты стягиваешь на груди дешёвую пижаму, стыдишься, что нечёсан, небрит, невыносимо стыдишься своего жилья, и больше всего хотел бы, чтоб ее здесь не было, той, по ком ты так невыразимо тосковал.

Но Еве и дела не было. Без приглашений и приветствий она прошла в комнату Михая, уселась в кресло и напряжённо уставилась перед собой.

Михай прошаркал за ней.

Ева ничуть не изменилась. Любовь навсегда сохраняет одно мгновенье, то мгновенье, когда она родилась; и та, кого любят, никогда не состарится, в глазах влюблённого навсегда останется семнадцатилетней, и её растрепанные волосы, лёгкое летнее платье всю жизнь шевелит тот самый ласковый ветер, что дул тогда, в то роковое мгновенье.

Михай был так смущен, что только и нашёлся спросить: – Откуда ты узнала мой адрес?

Ева нервно махнула рукой.

– Позвонила в Пешт, твоему брату. Михай, умер Эрвин.

– Знаю, – сказал Михай.

– Откуда ты знаешь? – спросила Ева.

– Элсли написал, тот доктор, с которым, я слышал, ты тоже встречалась однажды в Губбио, в доме, где была открыта дверь мёртвых.

– Да, я помню.

– Он ухаживал за Эрвином в последние часы, в больнице Фолиньо. Вот письмо.

Ева прочла письмо и задумалась.

– Помнишь то его большое, серое пальто, – сказала она погодя, – и как он всегда подымал воротник, когда брёл с опущенной головой…

– И всегда как-то впереди шла голова, и он за головой, как те большие змеи, которые выкидывают голову вперёд, а тело ползёт за ними… И курил сколько! Сколько б я ни клала перед ним сигарет, всё кончались.

– И до чего милый был, когда у него было хорошее настроение, или когда пил…

Патер Северинус исчез, и в умершем в Фолиньо умер только Эрвин, странный юноша, и добрый друг и лучшее воспоминание юности.

– Я знал, что он очень болен, – сказал Михай. – Пытался даже уговорить его лечиться. Думаешь, надо было сильней уговаривать? Наверно надо было оставаться в Губбио, и не уезжать до тех пор, пока не добьюсь чего-нибудь?

– Я думаю, до Патера Северинуса и не дотянулась бы наша забота, нежность и тревога. Для него болезнь была не тем, что для других людей, не ударом, а скорей, наверно, подарком. Что мы знаем об этом? И как было ему легко умереть.

– Ведь смерть была для него привычным делом; в последние годы он, кажется, другим и не занимался.

– И всё-таки может, ему было ужасно умирать. Очень мало людей умирают своей смертью, как… как Тамаш.

Тёплый оранжевый отблеск лампы упал на лицо Евы, и теперь лицо её было ещё больше тем самым лицом, которое Ева носила в доме Ульпиусов, когда… когда они играли, и Тамаш и Михай гибли за неё или от её руки. Что за фантазия или воспоминание играет в ней сейчас? Михай прижал руку к сердцу, сердце болело и колотило, и тысяча вещей пронеслась у него в голове: память болезненной радости давних игр, и этрусские статуэтки Виллы Джулия, разъяснения Вальдхейма, Другое Влечение и гетера смерти.

– Ева, ты убила Тамаша, – сказал он.

Ева вздрогнула, выражение лица её резко переменилось, она сжала лоб руками.

– Неправда! Неправда! Как ты мог подумать?

– Ева, ты убила Тамаша.

– Нет, Михай, клянусь, что нет. Не я убила… нельзя так понимать. Тамаш покончил с собой. Я Эрвину рассказала, и Эрвин и как священник тоже дал отпущенье.

– Расскажи и мне.

– Да, я расскажу. Послушай. Я расскажу как умер Тамаш.

Рука Евы в руке Михая была холодна как лёд, и по его телу тоже пробежали мурашки, и сердце стало страшно тяжёлым. Не остановиться было на этом спуске в шахты, по коридорам и люкам, сквозь солёные озёра, и теперь они достигнут пещеры, где в самой-самой сердцевине вещей и ночей, живут тайна и жуть.

– Помнишь ведь, как было. Жениха моего, и как отец заставлял, и как я просила, чтоб он отпустил нас с Тамашем на несколько дней,