Путник и лунный свет - Антал Серб

– Помню.

– Мы уехали в Гальштат. Тамаш выбрал это место. Я как только добралась, сразу всё поняла. Не могу тебе передать… такой древний, чёрный город, мёртвый, у чёрного озера.

В Италии тоже есть горные города, но тот намного темней, намного жутче, такое место, где только умереть можно. Тамаш ещё в дороге сказал, что скоро умрёт. Помнишь ведь ту контору… и он не мог смириться с тем, что надо расстаться со мной… и вообще помнишь ведь, как влекла его смерть, и знаешь, что он не хотел умереть случайно, а только тщательно подготовясь…

Знаю, что любой другой человек стал бы его уговаривать, или слал телеграммы направо и налево, звал бы на помощь друзей, полицию, доктора, не знаю, кого ещё принято. У меня тоже первое ощущение было, что я должна как-то поступить, кричать о помощи. Не поступила, и в отчаяньи стерегла шаги Тамаша. А потом вдруг просветлело, Тамаш прав. Откуда я знала это, не могу сказать… но помнишь, как мы были близки, как я знала всегда, что в нём происходит – и теперь я знала, что ему нельзя помочь. Если не сейчас, так в другой раз, скоро, и если меня там не будет, тогда он умрёт один, и это будет страшно, для нас обоих.

Тамаш заметил, что я смирилась, и сообщил мне, в какой день произойдёт. В тот день мы ещё на лодке катались по озеру, но после полудня начался дождь, и мы пошли в свою комнату. Никогда на свете не было столько осени, Михай.

Тамаш написал прощальное письмо, пустыми словами, без всякого объяснения. Потом попросил, чтобы я приготовила яд, и дала ему…

Для чего тут понадобилась я?… и зачем сделала… видишь ли, один ты наверно сможешь понять, ты, который играл с нами тогда.

Я и до сих пор не чувствую никаких угрызений совести. Тамаш хотел умереть, и я всё равно не смогла бы помешать этому, да и не хотела, знала, что так ему лучше. А что выполнила его последнее желание, правильно сделала, и никогда не жалела. Может, если б меня там не было, и если б не я бы дала ему яду, и он бы смалодушничал, и мучился бы часами, и из трусости стыдясь, сробев пошел бы на смерть. А так он смело, не колеблясь убил себя, ведь он играл, сыграл, что это я его убиваю, пьесу сыграл, что мы столько раз репетировали дома.

А потом лёг спокойно, я присела на край кровати. И когда подступала уже смертельная сонливость, он притянул меня к себе и поцеловал. И целовал до тех пор, пока руки не разжались. То были не поцелуи брата и сестры, Михай, правда. Тогда мы были уже не брат и сестра, а кто-то, кто остается жить дальше, и кто-то, кто умрёт… тогда уже можно было, наверно.

Они очень долго молчали.

– Ева, зачем ты передала, чтобы я не искал тебя? – спросил наконец Михай. – Почему ты не хочешь встречаться со мной?

– О, ну ты не чувствуешь, Михай, не чувствуешь, что нельзя?… когда мы вдвоём, мы не вдвоем… Тамаш может быть здесь с минуты на минуту. А теперь ещё и Эрвин… Не могу я быть с тобой вдвоём, Михай, нет.

Она встала.

– Присядь ещё на минуту, – сказал Михай так тихо, как говорит человек в самом сильном волнении. – Правда это, что ты едешь в Индию? – Надолго?

Ева кивнула.

Михай ломал руки.

– В самом деле уедешь, и больше я тебя не увижу?

– В самом деле. С тобой что будет?

– Одно только может быть со мной: умереть своей смертью. Как… как Тамаш.

Умолкли.

– Ты это серьёзно? – спросила наконец Ева.

– Серьёзней некуда. Оставаться в Риме никакого смысла. Ещё меньше смысла ехать домой. Ни в чём никакого смысла больше.

– Нельзя ли помочь тебе? – спросила Ева безо всякого убежденья.

– Нельзя. То есть в одном разве. Что-то ты могла бы для меня сделать, Ева.

– Что же?

– Не смею, так тяжело сказать.

– Скажи.

– Ева… будь со мной рядом, когда я умру… как с Тамашем, Ева.

Ева задумалась.

– Будешь? Будешь? Ева, это всё о чём я прошу тебя, и больше никогда ни о чём, покуда будет мир стоять.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Обещаю.

6

Эржи возвратилась в Париж. Позвонила Яношу, и вечером он даже зашёл за ней, чтобы пойти поужинать. Эржи нашла, что Сепетнеки рассеян, и не то чтобы рад ей. Это её подозрение усилилось, когда Янош сказал:

– Сегодня мы ужинаем с персом.

– Зачем? Первый вечер!

– Правда, но я не виноват. Он настаивал, и знаешь, приходится угождать ему.

За ужином Янош по большей части молчал, и разговор тёк между Эржи и персом.

Перс говорил о своей родине. Любовь там тяжкое и романтическое ремесло, там и теперь влюблённый юноша должен перелезть через трёхметровую стену и спрятаться в саду отца обожаемой дамы, чтобы улучить мгновенье, когда обожаемая дама будет прогуливаться там со своей конфиденткой. В это время им удаётся тайком переброситься несколькими словами; но юноша рискует жизнью.

– И это хорошо? – спросила Эржи.

– Да, очень хорошо, – ответил перс, – очень хорошо. То ради чего тебе пришлось ждать, бороться и страдать, ценишь гораздо больше. Часто я думаю, что европейцы даже не знают, что такое любовь. Как технически они и в самом деле не знают.

Глаза у него были раскалены, жесты чрезмерны и всё же благородны, не укрощённые ещё, настоящие жесты.

– Я очень рад, что вы вернулись, мадам, – сказал он на одном дыхании. – Я уже начал опасаться, что вы останетесь в Италии. А жаль было бы… я бы очень огорчился.

Эржи благодарным движеньем на мгновенье коснулась руки перса. Под её рукой рука перса сжалась, и стала как коготь. Эржи испугалась и убрала руку.

– Очень хочу попросить вас о чём-то, – сказал перс. – Примите от меня небольшой подарок. В честь вашего возвращенья.

Он достал очень тонкой работы золотую табакерку.

– По сути шкатулка для опиума, – сказал он. – Но можно положить в неё и сигареты.

– Не знаю, на каком основании я могу её принять, – сказала Эржи смутившись.

– Ни на каком основании. На том основании, что я радуюсь. На том основании, что я не европеец, а приехал оттуда, где люди легко и от сердца дарят подарки, и благодарны, когда их принимают. Примите за то что я Лютфали Суратгар, и кто знает, когда ещё в