Путник и лунный свет - Антал Серб

странный и болезненный холод, как когда от местного обезболивания часть тела постепенно онемевает, и собственное тело становится чужим и пугающим: так медленно отмирало в нём то, что было Евой. Михай хорошо знал паузы, перебои любви, когда в самый разгар любви любимое существо внезапно становится тебе совершенно безразличным, и ты недоумённо вглядываешься в чужое, красивое лицо, неужели это та самая женщина… Вот и сейчас он ощущал такую же, но сильней всех прежних паузу. Ева остыла.

А как же тогда тамашева сладость последних минут?

Им овладел странный, неуместный юмор, и он заключил, что великое действо решительно плоховато начинается.

Это было в субботу пополудни. Он лоб в лоб столкнулся с весомой проблемой распорядка ближайших часов. Что делает человек, когда ни в чём больше нет смысла? Выражение «последние часы самоубийцы» – применительно к себе поразило его ещё сильней чем раньше, когда он заключал о себе, что «пьян от любви» или «жить без неё не может». Как ужасно, что самые выдающиеся моменты и состояния нашей жизни описуемы лишь в наибанальнейших выражениях, и что вероятно это и в самом деле наибанальнейшие моменты. В них мы такие же, как другие люди. Михай сейчас должен «приготовиться к смерти», как всякий, кто знает, что скоро умрёт.

Да, делать нечего, он не волен выйти из-под власти законов, и даже в последние минуты вынужден конформизироваться. Он тоже напишет прощальное письмо, как принято. Да и непорядочно было бы, если бы он оставил тут отца с матерью, не попрощавшись. Он напишет им письмо.

Первым мгновеньем боли было, когда он вспомнил об этом. До этого он ощущал лишь тупое, усталое дурное настроение, туман, в котором таинственно, зеленым фосфоресцировало ожидаемое исполненье последних минут и мысль о Тамаше. Но теперь, подумав о родителях, он ощутил сильную боль, сильную, ясную боль, туман рассеялся, стало жаль родителей, и жаль себя, глупо, сентиментально, коварно. Устыдился, достал вечное перо, чтобы с примерной дисциплиной и равнодушием, но тем не менее в тёплых словах объявить о своём поступке, спокойно, с превосходством, с навыком смерти.

Так он сидел с вечным пером в руке, дожидаясь, когда на ум придут образцово дисциплинированные предложения, когда вдруг позвонили. Народ к ним не толпится, кого это принесло как раз сейчас? Вмиг пробежали какие-то догадки без имени. Хозяйки не было дома. Нет, он не откроет, теперь и вправду никакого смысла, никаких у него больше дел ни с кем.

Но звонили всё настоятельней и нетерпеливей. Михай пожал плечами, как если б произнёс: «Ничего не попишешь, ну и нахальство!» – и вышел. С чувством некоторого облегчения даже.

В дверях к великому своему изумлению он обнаружил Ванину с ещё одной итальянской девушкой. Обе очень празднично одетые, в повязанных на голову чёрных шёлковых шалях, и вымыты на вид куда основательней обычного.

– О, – сказал Михай, – я очень рад, – и начал, спотыкаясь, что-то длинное, так как совершенно не понимал, в чем дело, но плоховато знал итальянский, чтобы скрыть замешательство.

– Ну так пойдёмте, Signore, – сказала Ванина.

– Я? Куда?

– Да на крестины!

– На какие крестины?

– Да на крестины моей двоюродной сестры. Или вы моего письма не получили?

– Не получил. Вы мне писали? Откуда вы узнали моё имя и адрес?

– Ваш друг сказал; вот тут, смотрите, записано.

Она достала какой-то мятый листок, Михай узнал почерк Сепетнеки. «Круглая капуста» было там, и почтовый адрес Михая.

– Вы на это имя писали? – спросил Михай.

– Да. Странное имя. Вы не получили письма?

– Нет, в самом деле нет, не понимаю, почему. Но входите.

– Вошли в комнату. Ванина осмотрелась и спросила:

– А Signora где, нету дома?

– Нет, у меня нет синьоры.

– В самом деле? Как же хорошо было б остаться тут… Но надо крестить бамбино. Пойдёмте, пойдёмте, люди уже собираются, и священника тоже нельзя заставлять ждать.

– Но милая моя… я… не получал я вашего письма, о чём очень сожалею, и совершенно не готовился, что сегодня…

– Ну и что, неважно. Всё равно вам нечего делать, иностранцам всегда нечего делать. Возьмите шляпу, и пойдёмте, avanti.

– Но у меня как раз много дел… Ужасно много и важных дел.

И помрачнел. Всё вспомнил, и видел будничный ужас положения. Садишься прощальное письмо писать, а тебя сбивают с толку приглашеньем на крестины. Являются вдруг с такими милыми и глупыми вещами: всегда ведь являлись к с милыми и глупыми вещами, когда жизнь была страшна и возвышенна, и всегда страшные и возвышенные вещи дурацки плюхались в лужу, когда жизнь была милой и глупой. Жизнь не форма, по крайней мере какой-то очень смешанный жанр.

Ванина встала, подошла, и положила руку ему на плечо.

– Что за важное дело?

– Ну, это… Письма надо писать; очень важные письма.

Ванина посмотрела ему в лицо, и Михай в замешательстве отвернул голову.

– Вам и самому лучше будет, если пойдете сейчас, – сказала девушка. – После крестин у нас будет большой праздничный ужин. Выпьете немного вина, а потом напишете, если охота не пропадёт, эти ваши письма.

Михай изумлённо смотрел на неё. Вспомнил о ясновидческих способностях девушки. Такое ощущение было, что девушка видит его насквозь, и знает, в чём дело. Внезапно он устыдился, как школьник, пойманный с поличным. Сейчас то, что он хочет умереть, никак не выглядело возвышенным. И он ретировался перед более властным господином, перед буднями, как всегда. Священника и в самом деле нельзя заставлять ждать… Положил денег в кошелёк, взял шляпу, и они пошли.

Но как только в тёмном парадном пропустил обеих женщин вперёд, и остался один, в голову пришло, что за нелепая дурь, идти на крестины к незнакомым итальянским голодранцам – такое только с ним могло произойти. И уже готов был взбежать обратно и захлопнуть за собой дверь. Но девушка как учуяла, взяла его под руку, и выволокла на улицу. Тащила его в сторону Трастевере, как телёнка. Михай испытывал тот же восторг, что в подросточьих играх, когда был жертвой.

В кабачке уже собрались посвящённые, человек пятнадцать-двадцать. Все очень много говорили, и с ним тоже, но он ничего не понимал, на диалекте Трастевере говорили, да он особенно и не вслушивался.

Очнулся лишь когда появилась молодая мать с бамбино на руках. Михай испугался худой и болезненной некрасивости матери и лимонообразного вида бамбино. Детей он никогда не любил, ни новорожденных, ни в дальнейших состояниях, чурался их и побаивался; и с матерями тоже всегда был не в своей тарелке. Но эта мать и этот новорожденный были совсем