Путник и лунный свет - Антал Серб

Страх смерти накатывался, пробирал. Он дрожал всем телом. Чуял, как надвигается, с ножами крысиный народ. Только руки ломал, что-то удерживало, не давало ему спрыгнуть с кровати.

Только лампада успокаивала немного, лампада, которая вспыхивала и бросала на стену такие же тени, как когда-то в детской. Лампада вызвала в памяти необычайной тонкости линию ванининой руки, которой он до этого, сам того не замечая, любовался, когда девушка держала лампаду.

– Чего я боюсь? – встрепенулся он внезапно. Ведь сейчас, сейчас случится то, чего он хотел, что задумал. Он умрёт – но и хочет умереть, – и рядом, может и как соучастница, будет прекрасная, хранящая особую тайну девушка, тем самым демоном смерти с этрусских могил.

Теперь этого уже хотелось. В зубовной дрожи и с занемевшей от ужаса рукой, но хотелось, чтобы случилось. Пусть откроется дверь, и пусть девушка войдёт в неё, пусть подойдёт к постели, и поцелует, и обнимет, покуда нож-убийца сделает своё дело… пусть войдёт и обнимет… лишь бы пришла уже… лишь бы уже открылась дверь…

Но дверь не открывалась, снаружи уже кричали петухи раннего рассвета, в соседней комнате была полная тишина, лампада тоже погасла, и Михай провалился в глубочайший сон.

Потом было утро, как бывает. Он проснулся в светлой комнате, в приветливой светлой комнате, от того, что входит Ванина, и спрашивает, выспался ли он. Было утро, приветливое, обычное итальянское летнее утро. Скоро будет страшная жара, но пока ещё приятно. Лишь похмелье вчерашнего вечера мучило, больше ничего.

Девушка что-то рассказывала, какой он был накануне вечером пьяный, а всё равно милый, и имел большой успех у праздничного собрания, и его оставили на ночь, боялись, что дороги домой не осилит.

На словах о дороге домой Михай вспомнил о Еве, которая наверняка приходила вчера вечером, чтобы быть с ним, когда… Что она подумала о нём? Что он сбежал, от самого себя сбежал?

Тут до него дошло, что в течение всей ночи тревоги и видений он и думать не думал о Еве. Пауза. Самая большая пауза в жизни. Странное дело, умереть за женщину, которая целую ночь – и какую ночь! – и в голову тебе не приходит.

Он кое-как поправил одежду, на выходе попрощался с несколькими людьми, которые сидели в кабачке и приветствовали его как старого доброго друга. При солнечном свете, проникавшем сквозь оконце, в их облике не было совершенно ничего крысиного, достойные итальянские пролетарии.

– И эти люди хотели меня убить? – дивился он. – Правда, и уверенности тоже никакой, что хотели. Хотя странно всё-таки, что не убили, и даже так любят, а сами кошелёк украли. Что и говорить, у этих итальянцев всё совсем иначе.

Рука непроизвольно нащупывала кошелёк. Кошелёк был на месте, над сердцем, где всякий среднеевропеец, не без некоторого символического смысла, держит деньги. Остановился поражённый, и достал кошелёк. Двести лир и немного мелочи, всё как было.

Может, обратно подкинули кошелёк, пока он спал – но в этом не было бы никакого смысла. Вероятней, что и не крали. Что там, в кармане был и тогда, когда он заключил, что исчез. С этим Михай примирился. Не первый случай в его жизни, когда он белое принимает за чёрное, и когда его впечатления и убеждённость достигают полной независимости от внешней реальности.

Ванина проводила его до выхода, а потом ещё прошла с ним немного в сторону Джианиколо.

– Приходите ещё. И на бамбино посмотреть. У крестного отца есть и обязанности, нельзя ими пренебрегать. Приходите ещё. Почаще. Всегда…

Михай отдал девушке двести лир, затем вдруг поцеловал её в губы и умчался.

8

Поднялся к себе в комнату.

Отдохну немного, и обдумаю, чего же я хочу, и хочу ли того, что хочу, и только после этого напишу Еве. Я ведь перед ней в несколько нелепом положении, и расскажи я ей, почему меня вчера вечером не было дома, она может и не поверила бы, до того дурацкая история.

Машинально разделся и стал умываться. Неужели есть ещё смысл умываться? Но заколебался лишь на миг, потом умылся, вскипятил чаю, взял книгу, лёг и уснул.

Проснулся от звонка. Поспешил открыть, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Между тем шёл дождь, было не так жарко, как все эти дни.

Открыл дверь, и впустил пожилого господина. Это был отец.

Здравствуй, сын, – сказал отец. – Я только с поезда, полуденным прибыл. Вот как, рад что застал тебя дома. И проголодался. Пойдём, пообедаем вместе.

Михая безмерно изумило неожиданное появление отца, и всё же не сюрприз был доминирующим чувством. И не замешательство и стыд, когда отец огляделся в комнате, мучительно стараясь не выдать лицом брезгливости, что вызывает в нём нищенская обстановка. Другое чувство переполняло Михая, чувство в меньшей степени уже знакомое ему по тем временам, когда он часто бывал заграницей. Тогда оно тоже охватывало его всякий раз, когда после долгого отсутствия он возвращался домой: ужас того, что отец успел постареть. Но так, так сильно отец никогда ещё не старился. Ведь в последний раз это был ещё всё тот же повелительный в жестах, уверенный в себе муж, каким он знал его всю жизнь. Или по крайней мере каким виделся ему, ведь он уже много лет как жил дома, и даже если в отце и менялось что-то, он не замечал медленной перемены. Тем резче была она сейчас, после того, как они несколько месяцев не встречались. Время проступило в лице, фигуре. Не много, но что-то явно старческое в отце: рот утратил прежнюю упругость, глаза усталые и впали (правда, он ехал всю ночь, кто знает, может, третьим классом, с его бережливостью), волосы ещё белей, речь как будто не такая чёткая, какая-то странная в ней и в первую минуту пугающая шепелявость – и не назвать, что это, просто факт, во всей своей страшной реальности: отец старик уже.

И перед этим всё такое пустое, Ева и смертные планы, и даже Италия.

– Только б сейчас не расплакаться, только б не сейчас, – отец от души запрезирает, да ещё и догадаться может, что по нему плачу.

Собрался с духом, и облёкся в самое что ни на есть лицо без выражения, с которым принимал обычно всё, относящееся к семейным делам.

– Очень мило, отец, что ты приехал. Наверняка, у тебя были веские причины, чтобы столько проехать, летом…

– А как же, сын, веские причины. Но ничего неприятного.