Путник и лунный свет - Антал Серб

уж особенно отвратительны – в нежности уродливой матери и беззащитности уродливого младенца он ощущал какую-то чёртову пародию Мадонны, какую-то злорадную насмешку над величайшим символом европейского человека. Каким «поздним» было это всё… как будто последняя мать родила последнее дитя, и эти тут вокруг и не подозревают даже, что они последние люди, шлаковый осадок истории, умирающий бог-Время в последнем жесте издёвки над собою.

– Это крысы. Это крысы, которые живут здесь среди развалин. Потому они такие юркие и такие уродливые и плодовитые.

Между тем, не сознавая того, он исполнял функции крёстного отца, Ванина стояла рядом и управляла. По завершении ритуала он дал двести лир матери и переборов себя, поцеловал крёстного сына, отныне носящего имя Микеле.

(«Святой Михаил архангел, храни нас в сражениях наших; ото зла и соблазнов сатаны будь нам защитой. Да повелевает ему Бог, смиренно молим; и ты, князь воинств небесных, сатану и прочих духов зла, рыщущих по свету на погибель душам, силою Божьей низвергни в ад. Аминь».)

Обряд тянулся долго. Потом все вместе вернулись в кабачок. Во дворе уже накрывали к ужину. Михай был голоден, по обыкновению. Он знал, что долг исполнен, и надо бы идти домой и писать письма, но что поделаешь, искушало очень сильное в нём кулинарное любопытство, какие же интересные народные блюда составят праздничный ужин. Неужели и другие тоже бывают голодны и интересуются пастой на таковом этапе их жизни? – спрашивал он себя.

Ужин удался, странная такая, зелёного цвета и по-домашнему приятно овощная на вкус паста и в самом деле оказалась особенной, и стоила любопытства Михая. Правда, гордостью хозяев было мясо, в Трастевере его едят нечасто, но мясо у Михая восторга не вызвало, с тем большим энтузиазмом он принялся за сыр, сыр был незнакомый, и произвёл на него большое впечатление, как всякий новый сыр. При этом он много пил, особенно из-за того, что сидевшая рядом Ванина щедро подливала ему, и ещё из-за того, что ни слова не понимая в разговоре, старался хотя бы в такой форме разделить общее веселье.

Но от вина настроение не поднялось, он лишь растерялся ещё больше, безмерно растерялся. Уже наступил вечер, и скоро придёт Ева… Надо бы встать и идти домой. Никаких препятствий больше, вот только эта итальянка не отпускает. Но к тому времени всё было уже так далеко, Ева, и его замысел, и влеченье, всё было далеко, плыло, плавучий остров посреди какого-то ночного Тибра, и Михаю казалось, что и сам он уже что-то такое же безличное и вегетативное, как эта шелковица во дворе, и тоже поник ветвями в эту последнюю ночь, уже не его последнюю, а человечества.

Ночь ведь уже, над двором толклись итальянские звёзды. Михай встал, и почувствовал, что совершенно пьян. Он не понимал, как это произошло, не помнил, чтобы в самом деле много пил – хотя и не следил особо, может, много пил – и не почувствовал того крещендо в настроении, что обычно опережало опьяненье. Как-то вдруг оказался совершенно пьян. Сделал несколько шагов по двору, качнулся и упал. Это было очень приятно. Он гладил землю, и был счастлив. О, до чего хорошо, – думал он, – теперь уже тут. Теперь уже не упаду.

Отметил, что итальянцы подняли его, и не переставая много говорить, занесли в дом, покуда он кротко и совестливо отнекивался, что вправду не хочет быть никому в тягость, и пускай себе, пускай себе продолжают так отлично начавшееся празднование.

Потом уже лежа на какой-то кровати, мгновенно уснул.

Проснулся в кромешной темноте; голова болела, а так он чувствовал себя вполне трезвым, только сердце сильно колотило, и было тревожно. Как он мог так напиться? Конечно, тут добавило душевное состояние, в котором он уселся пить, сопротивление было куда слабей. Да и не было в нём никакого сопротивленья, итальянка делала с ним, что хотела. А что если итальянка ещё и хотела, чтобы он так напился?

Стало ещё тревожней. Он вспомнил ту ночь, когда всю ночь слонялся по улицам Рима, а потом очутился здесь, перед этим самым домом, и воображение проецировало за безмолвные стены таинственные и преступные вещи. То был дом, где совершаются убийства. И вот теперь он внутри этого дома, стены ошеломляюще молчат, лежит тут обреченный темноте, как хотел.

Некоторое время он ещё лежал, в разраставшейся тревоге, потом попытался встать. Но движения давались с трудом, заколотило и отдало острой болью в голову. Лучше уж оставаться лёжа. Вслушивался. Глаза свыклись с темнотой и уши с молчаньем. Мириады мелких шумов, странных, близких, итальянских шумов слышалась отовсюду. Дом кругом бодрствовал. Из-под двери вкралось бледное свеченье.

Если эти тут что-то затеяли… Что за безумие было брать деньги с собой! И где он оставил деньги? Ах да, он же лежит одетый, в кошельке должны быть. Нащупал кошелёк. Кошелька не было месте. Ни в одном из карманов.

Одно стало быть ясно, деньги украли. Двести лир кажется. Не беда… а если им этого мало? Дадут ему уйти, донести на них? Спятили они что ли? Нет уж, эти убьют, вне сомненья.

Тут дверь открылась, вошла Ванина, с чем-то вроде лампады в руке. Ищуще глянула в сторону кровати, затем увидев, что Михай не спит, изобразила как бы удивленье на лице, и подошла к кровати. И даже сказала что-то, Михай не понял что, но хорошо не звучало.

Потом поставила лампаду, и присела на край кровати. Гладила Михая по волосам и лицу, и увещевала по-итальянски, чтоб он спал себе спокойно.

– Ещё бы, ждёт, чтобы он уснул, и тогда… Не буду я спать!

Потом в ужасе вспомнил, что за сила внушенья у этой девушки, и что он-то уж наверняка уснёт, если эта девушка захочет. И в самом деле, закрыл глаза и упал в гулкий полусон.

В полусне слышалось, как будто в соседней комнате разговаривали. Чей-то грубый мужской рык, время от времени другой мужской голос, скороговоркой, под стаккато девичьего шёпота. Обсуждают, убивать ли его, никаких сомнений. Может, девушка заступается за него, а может, наоборот. Сейчас, сейчас он должен проснуться. О, сколько раз ему снилось, что надвигается какая-нибудь ужасная напасть, и он не может проснуться, как ни тщится, и вот, сон сбылся. Потом снилась какая-то вспышка перед глазами, и он с хрипом очнулся.

В комнате было светло, лампада горела на столе. Сел, и в ужасе осмотрелся, но никого в комнате не увидел. Из соседней комнаты всё ещё доходил рокот разговора, но теперь