Путник и лунный свет - Антал Серб

Михай понял. Он даже сразу произвёл в уме расчёт, сколько Сепетнеки мог отстегнуть от переданной ему суммы. Половину, наверно, ни в коем случае не больше того. Ничего, пускай заработает.

– Ну так прощай, – сказал Янош. – Я своё дело сделал, и завтра уезжаю. Но сегодняшний вечер ещё проведу с Ваниной. Отменная женщина, скажу тебе. Почаще бывай у неё, пока меня нет.

3

Становилось всё жарче. Михай лежал на кровати голым, но уснуть не мог. С тех пор как он взял деньги Патаки и написал то письмо, он места себе не находил.

Встал, умылся и отправился слоняться в летнюю ночь. Вскоре он дошёл до Acqua Paola, и любовался классическим водопадом, который со спокойствием, надменностью и достоинством вечности вершил своё ремесло в свете луны. Вспомнился один венгерский студент-скульптор, с которым он познакомился у Вальдхейма, в Collegium Hungaricum. Скульптор пришёл из Дрездена в Рим пешком, вошел Фламиниевой дорогой, той самой Via Flaminia, о которой он гимназистом выучил, что ею всегда входили с севера победоносные чужеземцы. После чего в первый же вечер поднялся сюда, на Джианиколо. Выждал, пока всех не выгнали из парка и не заперли ворота. Затем перелез через стену, и заночевал там, под кустом, над Римом, и Город лежал у его ног. На рассвете встал, разделся и искупался в бассейне Acqua Paola, в классических водах.

Так входит в Рим завоеватель. Из скульптора может ничего путного и не выйдет, и судьба ему вечно жить впроголодь, и кто знает, что ещё. Но всё равно он завоеватель, и не достаёт ему лишь армии, «одной удачи, только и всего»[20]. Его жизненный путь – путь вверх, даже если он и погибнет, подымаясь. А Дорога Михая ведёт вниз, даже если он переживёт её, если переживёт всё, и достигнет спокойной, скучной старости. Направленье нашего пути мы носим в себе, и изнутри нас горят вечные путеводные звёзды.

Была поздняя ночь, но та итальянская летняя ночь, когда повсюду кто-нибудь да не спит, и безмятежно колошматит себе молотком или поёт – этот народ не знает сонливости северного племени и освященного времени беспамятства, – и бывает натыкаешься на совершенно беспричинную малышню, гоняющую на улице шары с трёх до четырёх ночи, а то вдруг парикмахер распахнёт лавку, и в половине четвёртого выбреет несколько весёлых женихов.

Он долго бродил по Джианиколо, по берегу Тибра и улочкам Трастевере.

По Тибру медленно и классически плыли баржи в направлении Остии, не баржи даже, а картинки из гимназического учебника латыни, и изображали слово: Navis, navis. На палубе мужчина наигрывал на гитаре, женщина стирала чулки, и лаяла маленькая собачонка; а за кораблём плыл другой, корабль-призрак, остров Тибр, которому еще древние придали форму корабля, не доверяя его постоянству, и он и в самом деле иногда выходил в ночное плаванье в море, с больницей и умирающими на спине.

На том берегу, над громадными и давящими развалинами Театра Марцелла причалила луна, и из соседней синагоги – так Михаю показалось – вышли толпой на берег Тибра древние евреи, с погребальными покрывалами на шеях, и, тихо причитая, сыпали в реку свои прегрешенья. В воздухе кружили три самолёта, и время от времени оглаживали друг дружке бока пучками света, потом они улетели в направлении Кастелли Романи, чтобы, как положено большим птицам, отдохнуть на верхушках скал.

Затем с жутким грохотом явился громадный грузовик. Это рассвет, – подумал Михай. Из грузовика с пугающей быстротой повыскакивали фигуры одетые в тёмно-серое, и вбежали в открывшуюся перед ними арку. Затем послышался звон колокольчика, и пастушонок распевая погнал восхитительную вергилиеву корову.

Вот приоткрылась дверь одного кабака, и к нему подошли двое рабочих, и попросили, чтобы он заказал им красного вина, и рассказал историю своей жизни. Михай заказал им красного вина, и выпить тоже помог, и даже сыру к нему заказал, но историю жизни не рассказал из-за языковых затруднений. Хотя очень проникся дружеским расположением к этим людям, которые наверняка почувствовали его заброшенность, и полюбили его, и так сердечно говорили с ним, жалко, что он не понял, о чём. Но потом безо всякого перехода стал их бояться, расплатился и сбежал.

Он был в квартале Трастевере. В подстерегающих улочках душу опять переполнили картины насильственной смерти, как столько раз в отрочестве, когда они «играли» в доме Ульпиусов. Что за легкомыслие было пускаться в разговоры с этими рабочими! Убить ведь могли, бросить в Дунай, в Тибр, за его тридцать форинтов. И в такое время бродяжничать тут в этом чертовом квартале Трастевере, где под каждой зевающей аркой подворотни трижды прибьют тебя, прежде чем успеешь рот раскрыть. Что за безумие… и что за безумие в его душе, что тянет к преступленьям и смертям, и искушает!

Тогда он уже стоял перед домом, где жила Ванина. В доме было темно, маленький итальянский дом с плоской крышей, выложенными кирпичом, сводчатыми оконными проёмами. Что за люди живут в нём? Что за деянья спят во тьме такого дома? Что за ужасы произойдут с ним тут, если войти? Неужели Ванина… да, наверняка она не без умысла так зазывала его в прошлый раз. И что Янош дал ему столько денег, тоже могла знать. Всех женихов пересадили… да, Ванина могла бы… И если б он точно знал сейчас, вошёл бы.

Он долго стоял перед домом, погруженный в болезненные картины. Пока вдруг не почувствовал свинцовую усталость и снова ту самую ностальгию, что от привала до привала шла за ним по пятам итальянскими дорогами. Но усталость подсказывала, что близится последний привал.

4

На другой день Михай получил письмо. Почерк был знакомый, очень знакомый, но чей, он не знал, хотя чувствовал, что это позор, что он не знает. Письмо писала Эржи. Она сообщала ему, что приехала в Рим, поскольку во что бы то ни стало хочет поговорить с Михаем, по очень важному, для Михая очень важному делу. Он достаточно знает её, речь не о какой-то там женской прихоти, да и гордость бы не позволила ей искать встречи с Михаем, если бы она не хотела защитить интересы Михая в связи с одним пренеприятным делом; в этом она видит свой долг перед Михаем, даже сейчас. Поэтому она просит, чтобы он зашёл