Путник и лунный свет - Антал Серб

позвонил двоюродной сестре, у которой было двое премилых детишек, и отправился к ней ужинать. По дороге накупив дикое количество сладостей. Двое премилых детишек, у которых три дня болели животы, вряд ли когда-нибудь узнают, чему обязаны.

После ужина он еще в кафе посидел, прочёл газеты, поколебался, не зайти ли ещё ненадолго в клуб, в карты поиграть, но так и не решился. Пошёл домой.

Квартира без Эржи всё ещё удручала невыразимо. Пора наконец, что-то делать с эржиной мебелью. Не может же эржина комната стоять так, как если б она должна была вернуться с минуты на минуту, тогда как… Надо бы на чердак снести, или сдать на склад. Обставлю её на манер клуба, скажем, огромными креслами.

Опять махнул рукой в знак отказа, скривил рот, и страшно устал. Нет, в квартире решительно невозможно выдержать. Надо бы съехать. Жить в гостинице, как люди искусства. И почаще менять гостиницы. Или, может, в санатории. Патаки обожал санатории, с их белым спокойствием и врачебной защищённостью. Да, поживу на Швабской горе. Самое время, с моими нервами. Ещё одна жена бросит, и я сойду с ума.

Лег, и снова встал, чувствовал, что всё равно не уснёт. Оделся, но так и не надумал, куда б пойти, так что принял севенал (хотя знал, что всё равно не поможет), и опять разделся.

В постели тут же, и та же, явилась пыточная альтернатива. Эржи в Париже; или одна, ужасно одна, и может даже не питается по-человечески, кто знает, в какие мерзкие prix-fixe она ходит – или не одна. Эта мысль была невыносима. К Михаю он как-то притерпелся уже. Как ни странно, Михая невозможно было принимать всерьёз, пускай он и увёл Эржи. Михай не считается. Михай не человек. В глубине души он был уверен, что когда-нибудь как-нибудь выяснится, что он даже не… Положим, Эржи и Михай были близки, жили супружеской жизнью, но так вместе, как мужчина и женщина они всё равно не были. О Михае этого представить невозможно. Но сейчас, в Париже… неизвестный мужчина… неизвестный мужчина в сто раз мучительней любого знакомого соблазнителя. Нет, это невыносимо.

Надо ехать в Париж. Надо посмотреть, что делает Эржи. Что если она голодает. А как же гордость? Эржи до него и дела нет, Эржи видеть его не захочет…

– Ну и что? Мало что ли того, что я хочу видеть её? Остальное сложится.

Гордость! С каких это пор вы такие гордые, господин Патаки? Были б вы по деловой части такие гордые, чего б добились, а? Процветающей бакалейной лавки где-нибудь в Сабадке, как у вашего дражайшего папаши. Зачем быть гордым именно с Эржи? Будь гордым там, где это рискованно. С президентом, или, скажем, с государственным секретарём, с Крихловацем, (Ну нет, это уже слишком). Но с женщиной? И не по-рыцарски, и не по-джентельменски даже. Смешно.

На следующий день он развил бурную деятельность. Убедил банк и всех заинтересованных, что молодой зять кандидатура не идеальная, для переговоров с французами нужно всё-таки найти человека поопытней.

Мало помалу до заинтересованных дошло что Патаки и есть тот самый человек с опытом.

– А вы по-французски говорите, господин директор?

– Не то чтобы очень, но вокруг пальца они меня не обведут; и вообще, наши партнёры наверняка говорят по-немецки, как вот мы с вами. Видели вы когда-нибудь финансиста, который не говорил бы по-немецки? Deutsch is ä Weltsprache.

Утром следующего дня он был уже в пути.

С деловой частью поездки управился в полчаса; француз по имени Лёве, с которым он должен был вести переговоры, и в самом деле владел немецким и в остальном тоже оказался человеком неглупым. Дело быстро уладилось ещё и потому, что Патаки, в противоположность посторонним и несведущим, не принимал слишком всерьёз финансовые и экономические дела; для него они были вроде пациентов для врача. Он знал, что и в этом ремесле, как и в прочих, бездарям часто везёт больше, чем способным, некомпетентные часто оказываются полезней сведущих, что в финансах большинство ведущих постов занимают и командуют мировым хозяйством лжеэксперты, покуда настоящие теоретизируют в Шварцере или Марко[18]. И здесь борьба идёт за легендарную и безосновательную фикцию, как и в науке, где ищут несуществующую да ещё и нежеланную Истину. А здесь Богатство, в котором хотя бы из-за одних размеров заведомо никакого смысла; ради него теряют то богатство, в котором есть смысл. И в итоге вся эта кутерьма точно так же несерьёзна, как и всё остальное на этом свете.

Он гордился тем, что он это знает, а вот Михай, например, нет. Михай интеллектуал, и именно поэтому в деньги он ещё верит, тогда как во всём остальном сомневается. Михай, например, говорит такие вещи: «Психология, какова она сегодня, совершенно ненадёжная, зачаточная наука…», или «Гуманизм? что с того, что мы витийствуем против войны, которая молчит и наступает…», Варайаи. Пенька и Лён, это да; что тут скажешь, тут деньги, с деньгами не шутят. Патаки про себя рассмеялся. Варайаи. Пенька и Лён, боже мой… если б Михай со товарищи знали… Лирическая поэзия, и та серьёзней.

– А теперь можно спокойно заняться вторым номером нашего небольшого представленья. – У семьи Михая Патаки разузнал парижский адрес Эржи. Патаки ведь и с семьёй Михая, как и со всеми, поддерживал хорошие отношения (в конце концов, они-то не виноваты), и даже вёз подарок для Эржи от замужней сестры Михая. Он с радостью отметил, что Эржи живёт уже не на левом берегу, в подозрительно богемной и эмигрантской парижской Буде, а на трезвом правом, неподалёку от Этуали.

Было двенадцать. Он попросил официанта в одном кафе позвонить за него в отель Эржи, так как не был уверен, что его французский потянет на звонок по парижскому номеру. Мадам не было дома. Патаки отправился разведать местность.

Зашел в маленький отель, и попросил номер. Поскольку он заведомо плохо говорил по-французски, то сыграть болвана-иностранца не составило для него труда. При помощи жестов он выразил, что номер, который ему показали, дороговат, и ушёл. Но успел умозаключить, что гостиница приличная, для приличных господ, может, тут даже англичане живут, хотя заметна и легкая шельмоватость, особенно в лицах горничных, наверняка есть тут и такие комнаты, которые старые французы снимают в качестве pied-à-terre, платят за весь месяц, а наведываются на два часа, раз в неделю. Зачем Эржи перебралась сюда с того берега? Хочет жить изысканней, или у неё изысканная любовь?

В четыре пополудни он опять позвонил. Мадам