Путник и лунный свет - Антал Серб

class="p1">– Непрезентабельно, что и говорить, зато как дёшево, – сказал Вальдхейм. – Но вижу, ты все то же капризное дитя, что в университете. Я не против, один раз можно сходить и в заведение поприличней, ради тебя.

И опять с улыбкой, в которой признание обращено к собственной щедрости: готов заплатить за своё питьё и подороже, ради Михая.

Зашли в пивную оттенком поприличней. Вальдхейм говорил ещё некоторое время, потом как будто подустал слегка. Отрешился на несколько мгновений, после чего во внезапном изумлении обернулся к Михаю:

– А ты-то чем занимался всё это время?

Михай улыбнулся.

– Выучился делу, у отца работал на предприятии.

– Только работал? В прошедшем времени? А сейчас?

– А сейчас ничего не делаю. Сбежал из дому, бродяжничаю и думаю, чем бы мне заняться.

– Чем бы тебе заняться? И ты ещё спрашиваешь? Займись религиоведением. Поверь, это сегодня самая актуальная наука.

– А с чего ты взял, что я вообще должен заняться наукой? Какое я имею отношение к науке?

– Кто угодно, если он не идиот, должен заниматься наукой, ради спасения собственной души. Это единственно достойное человека занятие. Ладно, может ещё живопись и музыка… Но заниматься другим, например, работать на торговом предприятии, человеку, который не окончательный идиот… я скажу тебе что это такое: аффектация!

– Аффектация? Как это понимать?

– Послушай: помнится, ты начинал как вполне пристойный религиовед. Ладно, не особо сообразительный, скажем, но усердием можно многое восполнить, и из куда больших бездарей вырастали отличные учёные, более того… И потом, я точно не знаю, но могу себе представить, что разыгрывалось в твоей буржуазной душе: ты сообразил, что наукой не прокормишься, что на рутинную скуку учительства в средней школе тебя не тянет, то сё, короче, надо делать практическую карьеру, смириться с экономической необходимостью. Вот это я и называю прикидываться. Ты ведь прекрасно знаешь, что экономической необходимости не существует. Практическая жизнь миф, блеф, который придумали себе в утешение те, у кого нет способности к умственным вещам. Но у тебя-то хватает ума, чтобы не купиться на это. Ты просто прикинулся. И теперь самое время сбросить позу и вернуться к тому, на что ты годен, к научной жизни.

– А жить на что?

– Господи, нашёл проблему. Видишь, я тоже на что-то живу.

– Да, на жалованье университетского преподавателя.

– Верно. Хотя я бы и без этого прожил. Незачем сорить деньгами. Я тебя научу жить на чае с салями. Очень полезно для здоровья. Не умеете вы экономить, вот в чем беда.

– Но Руди, если б в одном этом беда. Не уверен я, что занятия наукой удовлетворяли бы меня так же, как тебя… мне воодушевления не хватает… не умею я верить в важность этих вещей…

– О каких это ты вещах?

– Ну например, о религиоведческих изысканиях. Почём я знаю, иногда мне кажется, что едва ли не всё равно, почему именно волчица воспитала Ромула и Рема…

– Как же ж это к чертям всё равно, да ты совсем спятил. Нет, ты просто прикидываешься. Но хватит, наговорились. Сейчас я домой иду работать.

– Сейчас? Ведь за полночь уже!

– Да, в это время мне работается, в это время ничего не мешает, женщины и то как-то в голову не лезут. До четырёх утра работаю, потом ещё с час бегаю.

– Что делаешь?

– Бегаю. А то бы уснуть не мог. Спускаюсь на набережную Тибра и бегаю там взад-вперёд. Полицейские уже узнают меня и не цепляются. Совсем как дома. Ну, пойдём. По дороге расскажу тебе, над чем я сейчас работаю. Совершеннейшая сенсация. Помнишь об этом отрывке из Софрона, что недавно нашёлся…

Как раз к концу разъяснения они подошли ко дворцу Фальконьери.

– Но возвращаясь к тому, чем тебе заняться, – сказал вдруг Вальдхейм. Только начать трудно. Знаешь что, завтра я встану чуть пораньше ради тебя. Зайдёшь за мной сюда, скажем, к половине двенадцатого. Свожу тебя на Виллу Джулия. Спорим, что ты ещё не бывал в музее этрусков, правда же? Ну если тебе и там не захочется снова ухватиться за нить, то тогда ты и правду пропащий человек. Тогда возвращайся домой на отцовскую фабрику. Ну, прощай.

И исчез в тёмном дворце.

3

На другой день они в самом деле отправились на Виллу Джулия. Посмотрели могилы, саркофаги, на крышках которых старые мёртвые этруски весело жили, ели, пили и обнимали жён, возглашая философию этрусков, которую они, хоть и не писали никогда, ибо были столь мудры, что по ходу своей культурной жизни вообще не выработали никакой литературы, зато на лицах статуй безошибочно прочитывается: значимо лишь мгновенье, и прекрасное мгновенье не проходит никогда.

Вальдхейм показывал широкие чаши; старые италийцы пили из них вино, о чем гласила надпись: Foied vinom pipafo, cra carefo.

– Сегодня вино пью, завтра не станет, – перевёл Вальдхейм. Ну скажи, можно ли выразить кратче и верней? Эта фраза, в своей архаической красоте так же безупречна и неколебима, как полигональные крепостные стены или циклопические постройки. Foied vinom pipafo, cra carefo.

В одном из шкафов стояли группы статуэток: сонные мужчины, которых ведут женщины, сонные женщины, которых ведут или похищают сатиры.

– Что это? – удивлённо спросил Михай.

– Это смерть, – сказал Вальдхейм, и голос у него сразу же стал резким, как всегда, когда речь заходила о чем-то научном. – Это смерть; или пожалуй скорее умиранье. Ведь это не одно и то же. Эти женщины, которые соблазняют мужчин, эти сатиры, которые похищают женщин, демоны смерти. Ты следишь? Женщин похищают демоны-мужчины, мужчин женские демоны. Эти этруски прекрасно знали, что смерть эротический акт.

Михая чем-то знобящим пробрало. Выходит и другие знают про это, не одни они с Тамашем Ульпиусом? Выходит, что для этрусков это определяющее для него жизнеощущение было когда-то изобразимой и само собою разумеющейся душевной реальностью, и гениальная религиоведческая интуиция Вальдхейма способна эту реальность постичь точно так же, как и множество прочих тайн и ужасов веры древних?

Это так смутило его, что он ничего не сказал, ни в музее, ни на обратном пути в трамвае, но вечером, когда он снова явился к Вальдхейму, то расхрабрился от красного вина, и всё-таки переспросил, следя, чтоб голос не задрожал:

– Скажи, будь добр, как ты это понимаешь, что умиранье эротический акт?

– Я всё понимаю как говорю, я не поэт-символист. Умереть эротический акт, или если угодно, половое наслаждение. По крайней мере для людей древних культур: для этрусков, для гомеровских греков, для кельтов.

– Не пойму, – лицемерил Михай. – Я всё время полагал, что греки