Путник и лунный свет - Антал Серб

и вся эта история, с её сложным сплетением материальных, публичных и эмоциональных неприятностей, очень даже годилась для того, чтобы выбить отца из душевного равновесия. Не будь всего остального, уже одно то, что любимый сын повёл себя так нелепо. В самом деле надо ехать домой, хоть это поправить, объяснить отцу, что он никак не мог иначе, и в интересах Эржи в том числе. Показать, что он не в бегах, и готов отвечать за свои поступки, как подобает джентльмену.

И дома взяться за работу. Сегодня работа всё: работа – награда начинающему юноше, за учёбу, и раскаяние работа, и наказанье тоже, для тех, кому что-то не удалось. Если он вернётся домой и будет работать как следует, то отец простит рано или поздно.

Но когда на ум пришли подробности «работы», письменный стол, люди, с которыми придётся вести переговоры, и главное, вещи, что заполнят время вне работы: бридж, Дунай, женщины высшего круга, то захотелось расплакаться.

Как говорит тень Ахиллеса? – задумался он. – «Лучше мне быть батраком в доме отца моего, чем властителем среди мёртвых…» А мне бы как раз наоборот: лучше батраком здесь, среди мёртвых, чем дома, в доме отца моего властителем. Уяснить бы только поточней, батраком это как…

Здесь, среди мёртвых… Он ведь уже бродил снаружи, за городской стеной, по маленькому протестантскому кладбищу позади пирамиды Цестия. Тут покоятся его коллеги, мертвецы с севера, те, кого занесло сюда неизъяснимыми ностальгиями, и кого здесь застигла смерть. Это красивое кладбище с его тенистыми деревьями вечно искушало северные души иллюзией, будто бы тлен здесь милее. Одну из своих римских элегий Гёте так и заканчивает, как напоминаньем: Cestius' Mal vorbei, leise zum Orcus hinab[14]. Шелли в одном прекрасном письме писал, что хотел бы покоиться здесь, и в самом деле покоится здесь, по крайней мере сердце его, а над ним надпись: Cor cordium[15].

Михай уже собрался было уходить, когда в углу кладбища заметил странную, обособленную группу могил. Он подошел и прочел надписи на простых надгробьях в стиле ампир. Одно, по-английски, сообщало лишь, что «здесь покоится тот, кто написал своё имя на воде». Текст на второй могиле, длинней, о том что здесь покоится Северн, живописец, лучший друг, на смертном одре опекавший Джона Китса, великого английского поэта, не позволившего, чтобы имя его было начертано на соседнем надгробии, под которым он покоится.

Глаза Михая наполнились слезами. Вот где покоится Китс, величайший поэт всех времён… как ни нелепа такая растроганность, тела ведь давным-давно уже нет здесь, а душу верней любой могильной ямы хранят стихи. Какой однако милый английский компромисс и невинное лицемерие, и последнюю волю соблюли, и однозначно оповещают, что покоится тут под камнем не кто иной как Китс.

Когда он поднял глаза, рядом стояли странные люди. Женщина дивной красоты, несомненно англичанка, разодетая nurse, и двое прелестных английских детей, мальчик и девочка. Просто стояли, смущенно глядя на могилу, друг на друга и на Михая, недвижно. Михай не уходил и ждал, что они что-нибудь скажут, но они ничего не сказали. Чуть позже прибыл элегантный господин с лицом без выраженья, точь-в-точь как у остальных. Он очень походил на даму, наверно, они с ней были близнецами, или по крайней мере братом и сестрой. Остановился у могилы, и дама указала ему на надпись. Англичанин кивнул, очень серьёзно и смущённо глядя на могилу, семью и Михая, попеременно, и тоже не проронил ни слова. Михай чуть отошёл, полагая, что может, это он их стесняет, но те продолжали стоять, время от времени кивая и смущённо глядя друг на друга; лица у обоих детей были такие же смущённые и без выраженья красивые, как и у взрослых.

Теперь, когда Михай обернулся и с нескрываемым уже изумлением уставился на них, ему вдруг почудилось, будто это и не люди вовсе, а призрачные куклы, растерявшиеся у могилы поэта автоматы, необъяснимые существа – может, они и не поражали бы так, не будь они так прекрасны, но это была нечеловеческая красота, такая как у реклам, и Михая охватила неизъяснимая жуть.

Затем английское семейство медленно и кивая удалилось, и Михай пришёл в себя. И пробегая трезвым сознанием прошедшие минуты, испугался уже не на шутку.

– Да что же это со мной? Что за позорная, как в самые мрачные отроческие времена, истерика опять? Ничего в этих людях особенного, кроме того что это застенчивые и неимоверно глупые англичане, которые столкнулись с фактом могилы Китса перед собою, и не знали, как им быть дальше, может они не знали, кто такой Китс, а может знали, но не знали, как воспитанному англичанину вести себя у могилы Китса, и стеснялись из-за этого друг перед другом и передо мной. И впрямь более будничной, ни о чем не говорящей сцены и не вообразишь, а мне вся жуть мировая неизреченная на душу. Да; жуть не в ночи и не в страхах сильнее всего, а когда она средь бела дня уставилась на тебя из чего-нибудь повседневного, из витрины, из чужого лица, из-за веток дерева…

Сунул руки в карманы и заторопился обратно.

Решено, на следующий день он выезжает домой. В тот же день нельзя было, письмо Тивадара пришло около полудня, и надо было дождаться утра следующего дня, чтобы обменять чек, что прислал Тивадар, и выслать Миллисент деньги, которые он должен ей. То был его последний вечер в Риме; он слонялся среди улиц ещё самозабвенней, чем прежде, и всё-всё казалось ему ещё значительней.

Он прощался с Римом. Каких-то особенно полюбившихся домов у него не было, но никогда ещё в жизни город не поражал его так как Рим, весь, целиком. Он бесцельно, в отчаяньи слонялся, с тем чувством, что город прячет ещё тысячу и тысячу чудесных подробностей, которых он теперь уже никогда не увидит, и опять ему казалось, что важное не здесь, где он бродит, а совсем в других местах; и тайного знака он так и не получил, и дорога его ровно никуда не вела, и теперь уже ностальгия будет мучить его вечно, вечно неутолённая, покуда и сам он не уйдёт, Cestius' Mal vorbei, leise zum Orcus hinab…

Темнело, Михай брёл с опущенной головой, теперь уже едва глядя на улицы, пока в каком-то тёмном переулке не споткнулся о кого-то, кто произнёс: Sorry. На звук английской речи Михай вскинул голову, и увидел того самого молодого англичанина, что так поразил его у могилы