Путник и лунный свет - Антал Серб

он открыл глаза, над ним, опершись плечом о пинии, стояла какая-то женщина в классицистическом костюме, какими представляли себе греков у Гёте, и в маске. Михай учтиво выпрямился и спросил даму по-английски:

– Вы не знаете, кто эти дамы и господа, что поют по ту сторону?

– Как же, – отвечала дама. – Тут сирийский монастырь по соседству, это тамошние монахи поют псалмы каждый второй час. Жутко, не правда ли?

– Да, – сказал Михай.

Некоторое время они молчали. Наконец женщина заговорила:

– Я должна вам что-то передать. От лица одной вашей давней-предавней знакомой.

Михай вскочил на ноги.

– Ева Ульпиус?

– Да, Ева Ульпиус просит передать вам. Не ищите её, всё равно не найдёте. Поздно. Раньше надо было, говорит, в лондонском доме, когда она пряталась за портьерой. А вы тогда имя Тамаша выкрикнули, говорит она.

– Как мне поговорить с Евой Ульпиус?

– Никак.

И вновь, громче прежнего запричитала песня за стеной, как будто плакали навстречу рассвету, или по отходящей ночи, теперь уже голоса срывались, временами переходя в рваный вопль, истязая себя, убийственно. Женщина вздрогнула.

– Смотрите, купол Святого Петра, – сказала она.

Там, бело и очень холодно, купол плыл над городом, как сама необоримая вечность. Женщина торопливо спускалась с холма.

Михай ощутил безмерную усталость, как будто до сих пор обеими руками судорожно держал свою жизнь, и теперь готов отпустить, пускай бежит.

Потом вдруг встрепенулся и заспешил вслед за пропавшей уже из виду женщиной.

Внизу в большой неразберихе большинство гостей прощалось, а Вальдхейм читал вслух из «Симпосиона» и разъяснял. Михай носился туда-сюда среди столпотворенья, затем понёсся за ворота сада, вдруг незнакомка отыщется среди садящихся в автомобили.

Как раз вовремя. Дама села в изысканный старинного вида кабриолет, в котором уже сидела другая женщина, и экипаж тут же тронулся. Вторую женщину Михай сразу узнал. То была Ева.

5

Переговоры между банками сильно затянулись. Собственно дело можно было бы уладить очень просто, если бы за столом сидели сплошь умники – но в жизни такое не слишком встречается. Юристы блистали друг перед другом уменьем не шлёпнувшись съехать с любой словесной крутизны, денежные мешки были немногословны, молчали с подозрением, и красноречивей любых слов молчанье их гласило: «Денег не дам».

– Опять ничего не выйдет, – мрачно думал Золтан Патаки, первый муж Эржи.

Он становился всё нервней и нетерпеливей. В последнее время он не раз ловил себя на том, что не слушает на переговорах, и с тех пор как начал ловить себя на этом, стал ещё нервней и нетерпеливей.

Под окном длинно дудел автомобиль. Раньше Эржи часто ждала его внизу в автомобиле, когда переговоры затягивались.

– Эржи… не думать о ней; пока ещё очень больно, но время заживит. Едем дальше, едем дальше. Налегке, как автомобиль из которого вышли, но всё равно едем.

Он махнул рукой в знак отказа, странно скривил рот, и очень-очень устал. Последнее время это четырёхтактное действие повторялось как нервный тик: на ум приходила Эржи, он делал жест отказа, кривил рот и очень уставал, раз по тридцать на дню. Может всё-таки сходить к врачу, из-за этой самой усталости? А, переживём, брат, переживём.

Тут он вслушался. Говорили, что хорошо бы кому-нибудь съездить в Париж, переговорить с этой самой финансовой группой. Другой господин возразил, что никакого смысла, можно и письменно уладить.

Эржи сейчас в Париже… Михай в Италии… Эржи ни слова не пишет, а как ей должно быть ужасно одиноко. Хватает ли ей денег? Бедняжке наверно приходится ездить на метро; если выйти перед девятью, и до двух вернуться, то можно взять билет туда и обратно, так намного дешевле; бедняжка, так она наверно и поступает. Но может она не одна. В Париже одинокой женщине трудно оставаться одной, и Эржи такая привлекательная…

На что вместо жеста отказа кровь ударила в голову и: – Умереть, умереть, другого выхода нет…

Между тем собравшиеся пришли к выводу, что нужно всё-таки послать кого-нибудь. Патаки попросил слова. Пустив в ход всю свою энергию, он настаивал, что личный контакт с французским представительством необходим. Начав говорить, он ещё не вполне уяснил, о чём речь, но пока говорил, понял, и перечислил неопровержимые аргументы. И всех убедил. И сразу же опять очень устал.

– Конечно, надо бы поехать в Париж. Но мне нельзя. И банк я сейчас оставить не могу; да и зачем мне ехать. Эржи не звала. А нестись за ней с очень вероятным риском, что тебя выставят за дверь, тоже не дело… В конце концов, должна же быть гордость у человека.

Завершил речь скомкано. Убеждённое собрание решило, что пошлёт молодого директора, зятя одного из денежных мешков, который отлично говорит по-французски. – Хорошая будет для него школа – по-отечески думали про себя денежные мешки в летах.

За совещанием последовала самая трудная часть дня, вечер. Патаки как-то прочёл, что самая существенная разница между женатым и холостяком в том, что женатый всегда знает, с кем будет ужинать в этот вечер. И в самом деле, с тех пор как Эржи бросила его, это стало для Патаки главной проблемой жизни. С кем ужинать? Мужчин он никогда не любил, институт дружбы был ему незнаком. Женщины? Это было самое странное. Пока он был мужем Эржи, женщины были ему нужны, страшно много, вечно новые, и каждая нравилась, одна за то, что такая худая, другая за то что такая толстушка, третья потому что как раз золотая середина. Всё свободное, а зачастую и несвободное время он проводил с женщинами. Была каким-то неисследимым образом связанная с театром maîtresse de titre[17], которая стоила огромных денег, но заодно служила пропагандой для банка, далее, время от времени увлечения, жена коллеги, одного, другого, но главным образом машинистки, иногда прислуга, разнообразия ради; кошмарная галерея. Не зря Эржи огорчалась, и Патаки в минуты оптимизма знал, что из-за этого Эржи его и бросила. В минуты пессимизма он ясно видел, что дело не в этом, а в тех вещах, которых ей с ним не доставало, и ясность эта была до жути унизительна. Когда Эржи ушла, он с королевски щедрым вознагражденьем уволил maîtresse de titre, точнее, сразу же и пристроил её у коллеги постарше, давно претендовавшего на эту честь, «реорганизовал» секретарш, рядом с собою усадил образцовую мымру из банковской рабсилы, и жил аскетично.

– Ребёнка надо было завести, – подумал он, и ощутил вдруг, до чего любил бы ребёнка, если бы он был, ребёнка Эржи. Быстро приняв решение, он