Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Он называл ее не Юлией, а Юдифью, как бы давая понять, что подлинность и вещей, и имен, и событий для него важнее всего. Темное рябоватое лицо его щурилось от сокровенной тайны, от проницательного ума, от сверхчеловеческой понятливости. И то, что он назвал ее просто Юдифью, без отчества, окрылило ее надежду, Юлия Семеновна расширила глаза.

Он ходил по деревянной комнате так же мягко, как говорил:

— Вдумайтесь, дорогая Юдифь, — говорил он, отводя руку с трубкой в сторону, будто приглашая ее войти в просторный храм своих рассуждений. В храм, где все стояло на единственно возможных местах, где не было ничего лишнего, ничего отвлекающего. — Вдумайтесь, дорогая Юдифь (сердце ее всякий раз вздрагивало от этого имени), если в восемнадцать лет возможен уход в революцию, то почему в те же самые восемнадцать лет невозможен уход в контрреволюцию?

Он остановился перед ней, наклонив голову к правому плечу и сощурил глаза, как создатель, предусмотревший все возможные и невозможные пути человеческой мысли. Он смотрел снисходительно, понимая, видимо, что из сетей его доказательств никому никуда не уйти.

Она молчала, глядя на его начищенные мягкие сапоги и не смея взглянуть в лицо. Он был несокрушим. Он постоял немного, будто дожидаясь ответа, и, не дождавшись, вскинул брови и снова принялся шагать:

— Вы можете сказать нам, Юлия Семеновна (она похолодела, услышав отчество, будто он отдалил ее), что у вас, как у матери, болит сердце за дочь… Ну что же — это совершенно нормально… Над этим следует призадуматься…

Она насторожилась. Значит, надежда еще есть! Он остановился, не обращая на нее внимания, но ей было точно известно, что он видит ее и спиной. Узкие его лопатки едва шевелились под старым зеленоватым сукном, выпирая немного, как у ребенка. Малый рост его подчеркивал это сходство, и ей стало даже жалко его. Она всякий раз удивлялась, видя его детскую спину, на которой, как ей казалось, покоился небосвод, — как на спине Атланта. Трубка у него плохо горела. Он возился, сопел, жег спички и все не поворачивался. Он раскуривал трубку неторопливо, медлительно, а она думала и думала над его последними словами: «Следует призадуматься». Что он хочет сказать? Голова ее яснела. Надежда плескалась резко и ощутимо, как холодная вода в хрустале. А он раскуривал трубку.

Наконец показался дымок, Юлия Семеновна вздохнула. Коба повернулся к ней, оценив этот вздох. И снова поглядел одним глазом, приподняв бровь:

— Извините, товарищ Юдифь, никак не могу бросить курить… Дурная привычка…

Она вздохнула с облегчением. Да, да! Это дурная привычка. Он уже стар. Ему, должно быть, вредно курить. Но он курит. Он сказал «надо призадуматься». Он курит потому, что хочет призадуматься. Карл тоже курил трубку, когда хотел призадуматься. Юлия Семеновна вспыхнула: при чем здесь Карл? Карл умер! Не нужно Карла, не нужно! А нужно призадуматься! Виски ее стучали резко, больно, и боль отдавалась в затылке. Надо призадуматься! Надо призадуматься!

Но, словно забыв слова, которыми она сейчас мучилась, он снова мягко ступал по ковру. Над чем он думал? Надо призадуматься!

— Нам известно, — сказал он вдруг, остановившись, глядя в упор, — что одна очень хорошая молодая революционерка ушла из обеспеченной богатой семьи в подполье. У нее тоже была мать. И у этой матери тоже болело сердце за свою дочь… Но…

Юлия Семеновна напряглась. Он сказал «но». Что — «но»? Боже мой, что — «но»?! Кто эта молодая революционерка? Ах, да! Это же она сама! Она — очень хорошая молодая революционерка!

— Но, — повторил Коба с облегчением, будто решил задачу, — но история все ставит на свои места. Дочь не пошла на поводу у матери. Ей не было жалко свою бедную мать. Революция оказалась для нее дороже!

Он улыбнулся отечески и будто даже подмигнул обоими глазами. И снова отвел руку с трубкой, приглашая в свой храм:

— Если для одной дочери революция могла быть дороже, чем родная мать, то почему для другой дочери, — он отвел руку в другую сторону, — контрреволюция не может быть дороже, чем родная мать? Тем более у этой дочери был отец, изменивший революции…

Вот он — Карл!

Он возник на мгновение из небытия, непрошено, помимо ее воли. Возник и пропал. Он возник только в ее голове. Но Карл был замечен! Коба видел его! Конечно, видел! Он сейчас дал ей понять, что дочерью занималась не она, а отец, изменивший революции. Он дал ей понять это здесь, в этой деревянной комнате, где решаются судьбы целых народов, судьбы идей, судьбы истории. Да, да! История все ставит на свои места, и ничего не ускользает от старого Кобы…

Он, вероятно, устал ходить — она побоялась подумать почему, и присел в кресло. Все-таки ему было уже почти семьдесят лет. Он отложил трубку в сторону и нетерпеливо постучал средним пальцем по столу. Иванова поняла, что надо уходить. Он посмотрел на нее исподлобья, не зло, а просто строго и сказал:

— Если бы моя дочь ушла в контрреволюцию, я бы тоже горевал… Но горестями делу не поможешь… А нам с вами надо еще работать, товарищ Юдифь.

Нет, нет, не Иванова, а Юдифь. И она была ему благодарна за эту товарищескую, подпольную партийную интимность. Значит, Лауры нет. Значит, ее нет…

За окном уже было почти светло.

— У одной матери, — услышала издалека Юлия Семеновна, — был сын…

Сын? Почему — сын? У нее же — дочь! Нет! У нее еще и сын!

— Сын совершил преступление против народа…

Сын?! Сын — это Иван! Он еще ничего не совершил!

— Народ запер его в крепость…

Кого? Сына? Народ запер в крепость дочь! Лауру! А может быть, сейчас, пока она здесь, народ запер в крепость Ивана?

Юлия Семеновна в полуобмороке смотрела на Кобу. Коба был печален. Он вздохнул, подошел к окну, сказал тихо — она уже плохо слышала:

— Мать горевала… Народ сказал: мы не можем его простить. Но ты (повернулся слегка, поднял палец в Юлию Семеновну), ты прости его… Про себя прости… Мы в обиде не будем…

«Я простила!» — очнувшись, хотела закричать Юлия Семеновна, но Коба вовремя освободил ее от крика:

— И мать простила… И сыну было легче умирать…

Сознание вновь оставляло Юлию Семеновну. Умирать? Кому умирать? Сыну! Сыну Ивану будет легче умирать…

— Но это был сын, а не дочь, — звонко сказал Коба, — народ гуманен! Сын, а не дочь! Дочь —