Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

А может быть, он жив? Мысль эта вонзилась в сердце болью, но тотчас отпустила. Нет, нет, их всех убили. Их должны были убить, она это понимала. И ей становилось как будто легче от такой простой мысли.

Сумерки за окном кончились, брызнули фонари, наступила ночь.

Вошла Настя, увидела Юлию Семеновну, сидящую в темноте, присмотрелась — жива ли здорова — и тихо вышла. Настя с детства не смела ее беспокоить.

Юлия Семеновна досадливо повела плечом, но головы не повернула.

Егора, конечно, он тоже убил бы. За что же — Егора? Иванов не занимался мировой революцией, он был деловой человек. Заботы о справедливости принимали у него форму четкую и ясную. Теперь, когда прошло столько лет после его смерти, он видится иным, может быть, не таким, каким был… Он кашлял кровью. С самого первого раза, когда он закашлялся, Юлия Семеновна знала, что он умрет. Но в те немногие месяцы, когда он, казалось, шел на поправку, она отгоняла предчувствие. Ей хотелось, чтобы он жил. Когда он умер — она ощутила горе. Наверно, она все-таки любила его. И замуж после него она вышла поспешно, чтобы что-нибудь сделать со своим горем. Как не был похож Егор на щепетильного Карла!

За что же он убил бы его, если бы Иванов не умер? Юлия Семеновна сощурилась на ближний фонарь, и фонарь замерцал, как звезда, но замерцал желтовато, каким-то керосиновым пламенем. Она придвинулась к подоконнику и увидела часть асфальта на той стороне улицы. Асфальт лоснился липкой изморозью. Черные люди нечасто попадались на нем… «Был дождь», — подумала Юлия Семеновна и откинулась в кресле.

За что же он убил бы Егора? За троцкизм? Она улыбнулась про себя. Может быть, и за троцкизм. За правый уклон. Егору нравился Бухарин. Собственно, трудно сказать — нравился ли. Он относился ко всему населению Кремля озабоченно. «Что-то они все время делят, Юля». Он был член Цэка, но смотрел на свое членство как на способ что-нибудь добывать для губернии. «Юля, надо продать мужикам трактора и оставить их в покое». «Но они будут диктовать», — возражала она. «А кому еще диктовать в России?» И смеялся. «Надо, чтобы мужик перерос в фермера, надо занять его исконным делом, а иначе он пойдет в писаря, в урядники, в десятские и устроит нам такую Россию, какая не снилась Николаю». Юлия Семеновна понимала, что такое диктатура пролетариата, лучше пролетария Егора Иванова. Она загоралась возражениями, а он отшучивался и валил ее на постель. «Подожди, сумасшедший!» — сдавленно кричала она. — Ленин говорил…» «Мог бы и помолчать!» — наваливался Егор и стаскивал с нее исподнее: «Сколько раз я тебе говорил — не носи ты рейтузы на резинках! Не доберешься!» А добравшись, смотрел ей в глаза с радостным изумлением.

Сердце Юлии Семеновны томилось давно ушедшим томлением. Она вздохнула и хотела было включить свет, но вдруг почувствовала, что при свете уже ничего не увидит. А видеть хотелось. Егор, покашливая не то от смеха, не то от усталости, отваливался на спину. Он утомлял ее бешено, до полного безразличия. Голубые трикотажные рейтузы стянуты второпях лишь с одной ноги. Егор поднимался на локте, сползал по ней щекою и целовал сначала в шрамы первой мировой войны, а затем в следы резинок на животе и твердом бедре: «Диктатура, диктатура… фильдеперс нам нужен! Гляди, как врезались!» Она улыбалась: откуда в тебе эти мелкобуржуазные заботы? Егор ворчал: «Я бы тебе показал откуда». И, натягивая штаны, шел к телефону. Нет, он не был похож на щепетильного Карла…

Так за что же он его убил бы? Продать мужикам трактора… Да, конечно, у кого хлеб — тот диктует… Так сказал Каменев, которого Егор не любил… Егор, тяжелый, веселый, громогласный, неутомимый Егор должен был умереть. На кладбище стоял гранитный столбик, и ей иногда хотелось, чтобы ее похоронили рядом…

Впрочем, мысли о собственной смерти почему-то всегда бодрили ее и выводили из печали, из воспоминаний, из ушедших дней. Мысли эти были нереальны… Глупости! Когда еще это будет!..

Но почему же он не убил Павла? Может быть, потому, что Павел был никто? Действительно, он был никто. Он его не помнил. Его можно было убить, а можно было и не убивать. А ее? Почему он ее не убил?

То, что могло начаться тогда, требовало бы смертей от нее самой. Не было бы ни Егора, ни Карла и был бы убит Павел Кордин. Конечно. И она с усталым трепетом почувствовала, что это ее ничуть не удивляет.

Щелкнул выключатель.

— Мать! — крикнул Иван. — Ты дома?

«И детей тоже не было бы», — брызнуло в ней вместе со светом, и она посмотрела на сына без радости и без досады…

* * *

Иванов тяжко воспринял смерть своего тестя, с которым не успел ни толком поговорить, ни толком даже познакомиться.

Когда его похоронили, когда Анна с Иваном остались вдвоем, Иван неожиданно заплакал.

— Аннушка, я не могу сдержаться… Я не об отце, нет — я его плохо знал, не в том дело…

— О чем же ты, Иван?

— Понимаешь… Я тебе не говорил… Была женщина, которая поразила меня своей смертью… Она покончила с собою… — словно просветляясь говоримым, Иванов рассказал Анне о Варваре…

— Ты любил ее, — сказал Анна, — я так думаю, что ты ее любил…

— Наверное, любил, Аннушка… Теперь можно об этом говорить, а тогда я не понимал… Я должен был сделать мерзость — выразить чувства, которые не испытывал. Зощенко и Ахматова — помнишь? Но она покончила с собою, и это потрясло даже Дроботова… Понимаешь — она спасла меня…

— Не думай так, Иван… Ты бы и сам не смог…

— Не знаю, Аннушка, не знаю… Когда я жил на чердаке, там оказались старые церковные книги… Там я прочел много непонятных слов… А между ними — «смертью смерть поправ…» Это была поповщина… Но теперь я подумал, что Василий Викторович уберег Виктора тем, что умер…

— Ты думаешь — Виктор…

— Я ничего не думаю… Я ничего не знаю… Я ничего плохого не хочу о Викторе сказать… Но Василий Викторович умер и избавил от многого, чего мы с тобою не знаем и о чем Виктор нам никогда не расскажет…

— А она была красива?

— Не знаю… Я об этом не думал…

* * *

Почему-то убийцей профессора Чернецкого в