Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Семеновна показалась Анне холодной, во всяком случае, она не могла понять, как Юлия Семеновна отпустила от себя почти мальчика и довольствовалась редкой перепиской с ним. Настю она восприняла со странной смесью ревности и благодарности: Анна не сомневалась, что Настя любит Ивана, во всяком случае, любила, и то, что жизнь разделила их, едва соединив, Анна относила на счет Юлии Семеновны, которая показалась ей чуждой с первого взгляда. Это была странная семья, в которой каждый существовал сам по себе.

148

Чернецкий, прихлебывая чаек, почитывал вслух Постановление ЦК об опере «Великая дружба»:

— Исторически фальшивой и искусственной является фабула оперы, претендующая на изображение борьбы за установление советской власти и дружбы народов на Северном Кавказе… Из оперы создается неверное — понимаешь, братец, неверное — представление, будто такие народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым, так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы…

Тон Чернецкого был благодушен. Иванов пытался сдержаться, закипая беспомощным гневом. Чернецкий ткнул пальцем в газету:

— Вот как было на самом деле… Не зря мы этих ингушей и чеченцев — в Сибирь и Казахстан…

— Витя, что ты веселишься?..

— Я как русский народ веселюсь! Не грузины, а ингуши меня недолюбливают… Все-то они хотят сделать мне бо-бо… Да, брудер, теперь, чувствую я, что бо-бо желают мне сделать евреи… Ну выпусти, выпусти пар, Иван. Хоть здесь, дома выпусти. Я сейчас больше всего опасаюсь за твою глупость. Ляпнешь где-нибудь, и — привет…

— Так что же, молчать?!

— Нет — кричать… Дурак ты, Ваня. То, что навалилось на нас, навалилось насмерть… Нас лишают памяти, мыслей, всего, что вложено природой в эту камбушку! (Ляснул себя по лбу.)

* * *

Власть делала все, чтобы недавняя, вчерашняя война забылась. Был отменен День Победы, на ордена стали коситься в учреждениях:

— Хвастовство, нескромность, все воевали, не ты один…

На партийных собраниях, обсуждая засилье космополитов и тех, кто преклонялся перед Западом (надо было вытравить из памяти следы похода в Европу), кричали яростно:

— Ордена спрячьте! Нечего хвастать! Эти бляшки можно было купить в Ташкенте, где вы ошивались, пока парод кровь проливал!

Чувствовалось, что Коба велел топтать все — даже реликвии, установленные им самим, — лишь бы выжечь из сознания четыре года, в которые человек был свободен хотя бы перед смертью, равной для всех.

Сводились на нет герои. Не велено было писать о взятии Берлина. Ну, взяли и взяли. И уж совсем черным делом объявлялось братание с американцами на Эльбе. Кинокартина про встречу на Эльбе, в которой разводился мост, нависла символом.

Бесстрашные маршалы, вчерашние кумиры, воровато цукали Жукова. Зависть к его удачливой славе прорвалась из сокрытых золотыми мундирами душ. Наступала пора посчитаться за вольные и невольные обиды, которые приходилось покорно глотать во время военных действий, но которые не забываются, когда замолкают пушки.

Жукова ругали за бонапартизм, ругали вчерашние верные комбатанты, чьи маршальские звезды сверкали не столь ярко и на чьих мундирах золото количественно не дотягивало до веса жуковских регалий.

Жукова сослали в Одессу командовать округом.

— Из Одессы может сбежать, — предположил Чернецкий, — как Бонапарт с Мальты… Не бойся, братец, не сбежит, никакой он не Бонапарт, а совсем наоборот — член партии. Его сейчас на батальон поставь — он все равно спасибо скажет…

149

Центральный Комитет наводил порядок в разболтавшейся литературе, в пытающемся выскользнуть из партийных рук искусстве и, наконец, взялся за науку. Нужна была наука новая, советская, партийная, освобожденная от растлевающего влияния буржуазных школ.

Весь год Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук, членом-корреспондентом которой состоял старый Чернецкий, готовилась к решительной схватке.

Старый Чернецкий приходил домой взбудораженный, но веселый, уверенный.

— Виктор! Что они могут противопоставить генетике? Это неучи, злобные неучи! Они ориентируются на таких же неучей, как сами. Они думают — в ЦК их поддержат! Стране нужно продовольствие, а не их идиотическое шаманство! Если кукушку кормить волосатой гусеницей, получится не кукушка, а сойка! И это доказывается всерьез! Виктор! Товарищ Сталин не даст разгуляться этому мракобесию!

— Даст, — жестко сказал молодой Чернецкий.

— Ты глуп, Виктор! Партия защитит науку! Молодые биологи занимают места в Центральном Комитете! Они не отдадут своих учителей этой лысенковской банде!

Однако старик ошибался, ибо мышление его было логичным. Он с язвительной усмешкой рассказывал, как нынешний главный подручный Лысенки предлагал когда-то великому Вавилову обосновать марксистски его, Вавилова, теории. Вавилов его выгнал. Старик Чернецкий видел в этом доказательство победы науки над шарлатанством. При этом он почему-то не связывал гибель Вавилова с этой победой.

А между тем жизнью овладевала совсем иная логика, логика противостоящая естеству. Она собирала вокруг себя недорослей и неудачников, мстительных и беспощадных. Это была логика власти, у которой единственный аргумент — насилие и мистика. И ученые люди, более проницательные, чем старик Чернецкий, приспосабливались к этой логике, одни — пряча свои мысли, другие — публично отрекаясь от них, чтобы выжить, переждать и, может быть, когда-нибудь, в лучшие времена, возродиться из пепла всесжигающего государственного костра.

Молодой Чернецкий понимал это лучше своего отца.

* * *

Виктор Чернецкий не признавал так называемых лучших времен, до которых только стоит дожить, — и все или многое образуется. Он не ждал перемен, потому что не видел, откуда им быть.

Людская доверчивость, слабодушное легкодумие не вызывали в Чернецком досады.

Но он знал твердо, что жить надо сегодня, а больше никогда, и ждать, пока обстоятельства позволят жить всерьез и без оглядки, не хватит жизни.

Дискуссия, на которой отец Чернецкий со товарищи собирался дать, наконец, бой, виделась сыну Чернецкому заранее проигранной. Он пытался вразумить отца. Отец же гневался: кто посмеет разрушить несокрушимое здание русской генетики?

Молодой Чернецкий ошибся лишь в предвидении последствий. Расправа с отцом виделась ему беспощадной. Старик слег, разведя руки в отчаянном недоумении. Он растопыривал ладони, выкатывая глаза и открывая рот, чтобы что-то сказать, но только глотал воздух. Отец был убит непониманием происходящего. Сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина проходила как будто не в академии, а здесь у себя на Зубовской. Отец возвращался раздавленный, сникший. Рот его беспомощно дрожал — он не мог сомкнуть губ. Анна поила его с ложечки — металл цокал о зубы.

Сын же ждал теперь развязки естественной.

Анна, не веря самой себе, шепотом возражала брату:

— Он же — крупный ученый… Он ученик Сеченова…

— Именно, что Сеченова, — отвечал брат, —