Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Он курил не трубку, а папиросу.

Цыбульский смотрел на него с радостным безумием, краснея от счастья и от желания сказать что-нибудь важное, что-нибудь такое, что вызвало бы его одобрение.

А он продолжал курить:

— Я думаю, для настоящего большевика найдется дело где угодно. Тем более на земле обетованной… Тем более для Героя Советского Союза…

Сердце Цыбульского заколотилось. Он почувствовал великое доверие.

— Найдется, — сказал Цыбульский глухим негнущимся голосом. — Для большевика — найдется…

Но он не обратил внимания на слова Цыбульского:

— Поезжайте, товарищ Цыбульский, присмотритесь… Если понравится — оставайтесь… Мы к вам в претензии не будем… Наоборот, появится у нас знакомый в новом государстве… Будет у кого остановиться в случае приезда…

Цыбульский выдавил из себя испуганный смешок. А он не улыбался. Он протянул руку:

— Желаю вам хорошо устроиться на новом месте…

Цыбульский кинулся жать протянутую ему суховатую ладонь обеими руками, но в самый последний миг удержался и с великим бережением ответил на рукопожатие не впритык, а как бы беря драгоценность…

Цыбульский не умел рассказывать. Но и того, что он сказал, было достаточно для старика Чернецкого:

— Я рад, что вам выпала честь быть первым строителем нового государства Израиль…

— Я, как еврей, горжусь! — воскликнул Цыбульский. — Две тысячи лет! И, наконец, государство! И Советский Союз — за это государство! И товарищ Сталин лично подбирает кадры для этого государства! Когда-нибудь евреи должны были объединиться! Мы же все-таки не папуасы.

— Вот видите, — улыбнулся Виктор, — вы уже не папуасы.

Цыбульский вспылил:

— Я бил фашистов не как еврей, а как коммунист! У нас в полку был якут. Сорок два вылета! Я и в Израиль еду как коммунист! Разве плохо, если в Советский Союз войдет и Израильская советская социалистическая республика?!

Когда гость ушел, старик Чернецкий сказал:

— Приятно… Весьма приятно… Сейчас в это государство соберутся не самые глупые люди…

— Я думаю, — сказал Виктор, — Цыбульский вскорости найдет себе работу по специальности.

— Ты полагаешь, он вернется в биологию?

— Я полагаю, он возглавит авиационную дивизию.

— Почему ты так думаешь?

— Папа, но ведь это государство придумали для войны.

— Что за чепуха! — рассердился старик. — Я его прекрасно понимаю! Я не видал его десять лет! Но первым, к кому он явился со своей радостью, был я! А твое политиканство, Виктор, меня всегда огорчало! Евреи должны, наконец, обрести свое государство! Это выдающаяся нация! И порядочные люди должны радоваться этому!

Иванов быстро уяснил отношения в семье Чернецких. Должно быть, Виктор вставлял свои едкости в разговор, однако никогда не спорил с отцом. Анна же, вероятно, была молчалива и относилась к брату снисходительно, как к младшему, хотя и была моложе Виктора лет на семь.

— А вы — биолог? — вдруг спросил старик.

— Нет… Я еще не знаю кто я, Василий Викторович… Я только выбираюсь из-под обломков войны, не очень понимая, что происходит…

Старик рассмеялся:

— Я ценю вашу искренность! Вас зовут, насколько мне не изменяет память…

— Иван Егорович, — подсказал Иванов.

— Почему же я вас не знаю?

— Потому что я первый раз у вас в доме…

— Но позвольте! Виктор мне рассказывал о каком-то чудаке, с которым служил…

— Если о чудаке — значит, обо мне…

— Прекрасно! Вы мне нравитесь! Вы не сказали ни одной глупости, несмотря на длительную дружбу с моим сыном! Я буду весьма польщен, если вы сочтете возможным навещать меня! А теперь ступайте, молодые люди, мне нужно заниматься!

* * *

Они сидели в комнате Анны и пили разбавленный спирт, закусывая шанежками Анниного производства.

Иванов не пьянел. Ощущение небывалого покоя в этом неожиданном доме, где, ему казалось, он находится не первый раз, а как бы вернулся домой, должно быть, передалось от Иванова к Чернецкому. Чернецкий поглядывал на него благодушно. Пили за новорожденного, поздравляли Чернецкого, отмечали, что так и не сказали старику, что старик теперь — дедушка.

— Ему важно, что Цыбульский поехал в новорожденное государство, — сказал Чернецкий, — а от своего дедовства он никуда не денется…

— Аня, — вдруг сказал Иванов, — давайте поступим легкомысленно: выходите за меня замуж…

Чернецкий рассмеялся:

— Наглец! Ты хоть понимаешь, что ты сказал?

Но Анна смотрела дружелюбно, ясно:

— Не слушайте его, Иван, повторите, что вы сказали.

— Вы знаете, Аня, меня как-то взяла такая тоска — хоть удавись…

— Почему ж не удавился? — спросил Чернецкий.

— Помолчи, брудер, — не повернулся к нему Иванов, — твои реплики свидетельствуют о том, что ты нервничаешь. Это тебе не идет.

Анна улыбнулась:

— Так какая же тоска?

— Ужасная! Я хотел написать вам письмо. И думал о том, как к вам обратиться. Есть такая картина «Сестра его дворецкого». А я написал: сестре его Чернецкого…

— Небогато, — вставил Чернецкий.

— Где же письмо? — спросила Анна.

— Я его не отправил, конечно…

— Иван, вы меня выдумали.

— Конечно, выдумал! Но вот что еще: когда я увидел Виктора с какой-то беременной молодицей, я решил, что это вы! Поверьте, никогда в жизни я не испытывал такой тоски, такой потери. Вот вам и выдумал. И, поверьте, никогда я не чувствовал такой радости, ну, скажем прямо, такого счастья, когда узнал, что это — не вы…

— Кстати, о беременной молодице, — начал было Чернецкий, но Анна перебила его:

— Помолчи! Сейчас из нас молозиво идет — тебя устраивает? Мир стронулся — его Наташка родила! Иван, если бы вы знали, как он мне надоел!

— А если б ты знала, как ты мне надоела!

— Ребята… Может быть, я вам помогу в этом вопросе?

— А где твой талисман? — спросил Чернецкий.

— Вот он!

Анна взяла золотенький круглячок, повертела перед глазами, прочла:

— Сакраменто… Что это значит?

— Таинство! — вскрикнул Чернецкий. — Я ему уже говорил! Вы необразованные, как пни! Как раз пара! А ты знаешь, драгоценная сестрица, что этот хлюст бросил девушку с ребенком?

Анна подошла к брату, поцеловала в макушку:

— Виктор… Ты меня ревнуешь…

— Ну конечно, ревную! Как это: ты замуж и — за кого? За шпыня ненадобного! Три года не писал двух слов и грянул вдруг как с облаков! Грибоедов. Том первый, лист дела восьмой…

— Виктор, а ты в самом деле ревнуешь.

Чернецкий сделался необыкновенно серьезным, даже печальным.

— Ребята… Я вас люблю, правда, люблю… Переиграл малость… Я еще тогда, братец, не то чтобы подумал, а как-то зацепился за эту фантазию… Вот тебе и таинство…

— Витя, — тихо сказал Иван, — а нам-то с тобою, в общем, нечего вспоминать… Ну, ты хоть языков брал… А я — сам не знаю, где болтался… Кто я — я и