Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Но когда появлялся Чапыгин, Александра Михайловна веселела, лишалась страхов, профессор даже как-то сказал Чапыгину:

— Вы мне помогаете выводить Шурочку из ее состояния…

Чапыгин кивнул:

— Ей стенка нужна…

— Какая стенка?

— Чтобы опереться… Я тут у вас вроде стенки… Оперлась и — все о’кей.

Американское словцо прочно входило в быт.

Чапыгин никогда не напрашивался в гости, редко откликался, даже когда звали, но уже когда являлся пить чай, профессор знал: несколько дней Шурочка будет спать спокойно и даже улыбаться. Василий Иванович рассказывал о повадках песцов, об охоте на моржей. Однажды затеял разговор о Дарвине:

— Труд сделал обезьяну человеком? Что ж он других зверей дальше не развивает? Обезьяна взяла в лапу орудие труда и — с того пошло. Песец в капкан попал, да? И что? Палку нашел, взял зубами и сует в капкан, в губки, раздвинуть хочет, ногу освободить! Ну? А палка— это орудие производства! И цель труда — налицо! По Дарвину выходит — и песец в человека превратится? Нет, профессор, я знаю, поверьте мне: человек ни от какого зверя не произошел, а сам от себя. А отчего он на земле завелся — это загадка! Внутривидовая борьба? Ну какие обезьяны мордуют одна другую, как человек?

Александра Михайловна как-то спросила мужа:

— Чем он занимается на Дальнем Востоке?

Профессор не знал, как ответить.

* * *

О гибели Вари писали газеты. Сейчас Иванов сидел у Красовицких и боялся читать старую газету. Он не мог себе представить, что немцы повесили именно Варю, что они мучили именно Варю и отрезали ей грудь. Иванов боялся читать эту газету при Александре Михайловне, которая сидела тихо и ждала, пока он прочтет.

Старик Красовицкий не очень хорошо помнил Иванова. Он сидел боком к столу, катал пальцами хлебный шарик, как будто ожидая чего-то.

Александра Михайловна стала показывать фотографии и даже оживилась. Иванову показалось, что и она не верит, что все это было с Варей. На фотографиях Иванов узнавал своих, но не таких, какими они были, когда он с ними расстался, а как-то изменившимися Варя тоже очень изменилась и была похожа на Александру Михайловну. Все чаще на фотографиях рядом с Варей находился учитель литературы Виктор Васильевич. Он был такой, каким Иванов помнил его вживе. Он не изменился. Он был взрослый уже тогда.

Александра Михайловна, раскладывая фотографии, говорила быстро, горячо. Иванов старался не смотреть на нее, а когда глянул — обомлел: лицо Александры Михайловны, раскрасневшееся, болезненное, с влажными глазами, напомнило тронувшуюся от голода ленинградку в зверосовхозе, бросившуюся к нему: «Товарищ! Не уходите! Не уходите! Всем дают, всем!»

А профессор сидел насупясь и катал хлебный шарик.

— Они обвенчались на октябрьские праздники в сороковом году, — радостным голосом воскликнула Александра Михайловна.

Профессор, наконец, поднял голову:

— Не обвенчались… Расписались в загсе. Он тоже погиб. Он был десантник.

— Она ждала ребенка, — сказала Александра Михайловна.

Все это было с другими людьми. Иванов даже не почувствовал ревности к учителю. Он вспомнил Варину грудь. Иванов еще не понимал, что то, что было с ним самим, вскорости тоже станет ему казаться как бывшее с другим человеком, ничем не похожим на него самого.

Когда прибежала Настя, Александра Михайловна бросилась к ней и узнала, несмотря на то, что видела ее лет десять назад и всего один раз:

— Настя! Настя! Я тебя сразу узнала! Какая ты большая, взрослая!

Иванов не знал как быть. Сказать, что Настя была на войне и осталась живой-здоровой, казалось ему сейчас не только неуместным, но и кощунственным. Сказать, что Настя привезла с фронта ребенка, — это еще хуже. Но Настя нашлась сама:

— Ваня, тебя милиция ищет как непрописанного.

Она рассказала про милицейский налет толково, кратко. Профессор выслушал, встал, вышел.

Вернулся он с Василием Ивановичем. Чапыгин посмотрел на Иванова насмешливо, беззаботно:

— Не бойся… Иди домой. Вот возьми — телефон. Скажешь, велели позвонить и ждать распоряжений.

— А что это за телефон? — спросил Иванов, рассматривая бумажку, на которой красным карандашом красивым почерком были написаны цифры.

— Это мой служебный телефон, — улыбнулся Чапыгин.

Иванов ничего не понимал:

— А мне позвонить по этому телефону?

— Зачем?

Настя оказалась понятливее:

— Давай, Ваня, давай телефон!

Настя не ошиблась, когда сказала Юлии Семеновне, что теперь от Ивана не отцепятся. Деваха нагрянула с милиционером в понедельник. Настя встретила их весело: давно ждем!

Иван показал милиционеру бумажку:

— Вот дали телефон…

— Кто дал? — начала было деваха, но милиционер перебил:

— Погоди…

Он прочитал цифры, соображая. Иван сказал:

— Приказано ждать особого распоряжения…

Милиционер отдал бумажку, взял под козырек:

— У вас тут мамаша проживает? Имеете право на прописку.

— Это вы в паспортном столе скажите! — осмелел Иван.

— Кому надо — скажут, — примирительно сказал милиционер, — пока живите…

Когда они ушли, Юлия Семеновна испуганно спросила:

— Настенька… Что это за телефон?

Настя облегченно рассмеялась:

— Из органов! Он же из органов, этот дядечка! Я сразу поняла! А ты, Ваничка, теленок!

Ощущение победы было полным. С утра Иван испытал деятельную необходимость — действовать. Может быть, причиной тому был вечер у Красовицких, может быть — этот странный Василий Иванович, но он очень легко и даже предвкушая удовольствие от встречи отправился на Маросейку к Володе Каблукову.

* * *

Володя Каблуков сидел на Маросейке в отдельном кабинетике Кабинетик был маленький, как отгороженный чуланчик. Иванов почему-то подумал, что его кабинет в обкоме был побольше Сравнение придало ему ощущение равенства со старым корешом, он не взял в толк, что сам уже без кабинета, а Володька, вот он — при деле и, как говорил Родионов, с перспективой роста.

Вообще-то Иванов мало-помалу выбирался из того раздавленного состояния, в котором уехал — нет, сбежал из областного города.

Володька Каблук был в синем шевиотовом пиджаке с подложенными плечами, отчего в осанке его выражалось некоторое удивление. Костюм был знаком Иванову: в таких костюмах ходили обкомовские из отсидевшихся на брони. Иванов увидел также Володькины туфли и определил, что они того же фасона, тылового, распределяемого по талонам К широкому лацкану Володькиного пиджака пришпилен был какой-то эмалевый значок — не ровня, конечно, трем медалям и двум орденам, вбитым в китель Иванова.

Появление школьного товарища, с которым Каблуков не виделся почти восемь лет, вызвало бурную радость. Володька обнимался, тыкался носом в щеку и даже утер тылом ладони повлажневшие глаза. Володька рассказывал— словно отчитывался за истекший период — и, поглядывая на ордена и медали, даже не выдержал, приподнял «За отвагу».

— Тяжеленькая…

Иванов покосился на его руку: