Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Мать здорова? — спросил Чернецкий.

— Здорова… Прихрамывает… Сестра — барышня, а Настин пацанчик уже ходит…

Чернецкий вмиг впал в гаерство:

— Дурак он, сестрица, да еще и набитый! Такую бабу упустил!

— Знаете, Иван, — сказала Анна, — я почему-то много о вас знаю… Почему-то, когда Виктор мне рассказывал о вас…

— Рассказывал, рассказывал, — проворчал Чернецкий, — а что у нас с тобою еще было на войне? Ты, братец, почему-то загромоздил пути моего воображения.

— Красиво сказано… Сам придумал?

— Это цитата из запрещенного писателя Бабеля. Почему-то именно запрещенные писатели писали хорошо…

— Виктор, — сказал Иванов, — почему же мы не искали друг друга?

— Сакраменто! — встал Чернецкий и вздел к потолку палец. Потом посмотрел внимательно на сестру, на Ивана, сказал: — Ну, дети, я вам не судья…

И вышел из комнаты.

Когда Чернецкий вышел, Анна и Иван почувствовали, что не готовы оставаться вдвоем.

— Постелите мне на полу, — сказал Иван, — я не хочу от вас уходить…

— Не уходите, Иван…

— Я не уйду… Я, правда, не уйду…

144

Лауре было семнадцать лет, когда за ней стал ухаживать молодой сотрудник «Британского союзника». Был он лордом, что несколько смешило Лауру, но она ему это прощала. Познакомились они в «Национале». Лаура говорила по-английски легко, вальяжно, он даже подумал, что она чья-то дочка — какого-нибудь военного.

— Почему военного? — удивилась Лаура.

— Мне казалось, что вы жили у своего отца в Индии.

— Почему же в Индии?

— У вас легкий колониальный акцент.

Это был лорд Спенсер. Лаура гуляла с ним по набережной и думала: выходить ей за него замуж или не выходить? Она его любила.

Юлия Семеновна не догадывалась о таких решительных мыслях дочери. Она думала, что дочь практикуется в английском языке.

Молодой лорд Спенсер попросил Лауру оказать ему честь и представить его миссис Ивановой. Это было что-то вроде предложения.

Миссис Иванова встретила гостя настороженно, ко оживленнее, чем сама хотела. Лорд принес цветы и, ведя беседу, не смотрел по сторонам. Квартира была заполнена Настиным сыном Сережкой. Ванин велосипед, зашитый в старую простыню, висел над дверью. Комната, где принимали лорда, была тесной и неудобной для проживания.

Юлия Семеновна весь вечер говорила о жестоких трудностях войны, о разрушенных домах, о жилищном кризисе, вызванном войной. Квартиру эту они раньше занимали целиком, но пришлось потесниться. Юлия Семеновна никогда не говорила о своем муже, с того самого дня, когда он исчез. И летосчисление свое вела таким образом, чтобы оно никак не затрагивало Лауриного отца.

— Пришлось потесниться, — сказала миссис Иванова, и лорд сочувственно кивнул:

— Да. Мужество вашего народа поразительно. Я имел несчастье перенести всего одну бомбардировку этими страшными фау-два и запомню ее на всю жизнь.

Юлия Семеновна вздохнула:

— Здесь у нас живет семья ткачихи с Трехгорки. Ее муж не вернулся с войны.

Ткачихой с Трехгорки была Настя.

Юлия Семеновна говорила по-французски, как и гость.

— Ну, как он тебе? — спросила Лаура, когда гость откланялся.

— Зачем ты его привела? Ты что, не знаешь, какое теперь время?

— А какое время?

— Он иностранец, понимаешь?

— Понимаю. Ну и что? Он же союзник! — Лаура засмеялась.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала Юлия Семеновна.

— Почему? Почему я не могу звать в гости того, кто мне нравится?

Юлия Семеновна насторожилась:

— Он тебе нравится?

— Конечно! Стала бы я его звать!

— Лаурочка! Но он же иностранец!

— Мой папа тоже был иностранец!

— Твой папа? Твой папа Иванов!

— Мамочка! Но Иванов же умер за четыре года до моего рождения.

— Все равно! Твой папа — Иванов!

— Мамочка! Я понимаю, что надо так говорить, но ты-то знаешь, кто мой папа в действительности!

Юлия Семеновна взяла папиросу:

— Лаурочка… Послушай… У тебя такой опасный возраст… Человек, о котором ты говоришь, — враг народа… Ты понимаешь? Враг народа…

— Он мой отец…

Юлия Семеновна не верила, что Карл Краузе был врагом народа. Она даже не представляла себе, что это такое. Юлия Семеновна старалась заново передумать их жизнь и заставить себя увидеть Карла именно врагом. И ей становилось легче, когда она представляла себе его убийцей или диверсантом. Но представление это гасло, не вспыхнув. Перед ней был добрый, близорукий Карл. Она не могла ничего поделать с собою. Однако для детей и для Насти Юлия Семеновна была тверда. Для них Карл Краузе не должен был существовать.

145

Власть день за днем, час за часом упрямо, беспрекословно торопилась вернуть довоенное свое лицо — победное, непроницаемое, не позволяющее отклонений от генерального пути, с которого чуть было не сбился народ за четыре года страшной войны. Четыре года окопных объятий размагнитили нацию, стерли настороженность против внутреннего врага и надо было поскорее обозначить этого внутреннего врага, чтобы держать народ в состоянии постоянной мобилизационной готовности.

Но если до войны враг народа был ясен — кулак, вредитель, шпион, троцкистско-бухаринский изверг, то теперь, после войны, понадобилась новая ипостась врага Советской власти, ибо недоверие граждан друг к другу было и условием, и сутью, и основой советской жизни.

Первыми, кому не следовало доверять, оказались миллионы людей, остававшиеся на оккупированной территории. Они могли быть связаны с фашистами. Это было так ясно, что анкетный вопрос — был ли на оккупированной территории? — воспринимался естественно, покорно, и всякая попытка усомниться в правомерности такого вопроса каралась немедленно и беспощадно. Правомерным считалось и то, что освобожденные из немецкого плена русские люди тут же отвозились на Печору, в ссылку, в лагеря, ибо сказано было: тот, кто сдался в плен, — предал Родину. Постепенно выяснялось, что предателями оказались все крымские татары, все калмыки, все чеченцы и ингуши, все греки — все, кто мог сотрудничать, а стало быть, сотрудничал с врагом. И уже медленно, но верно выкатывался вопрос в первых отделах учреждений, институтов, контор: а не враги ли народа евреи? Даром что фашисты жгли их в крематориях, да, видать, не всех сожгли.

Нация съеживалась, так и не успев распрямиться за четыре коротких года единения. Как будто война была только передышкой. Люди веселились, пели, пили, женились, рожали детей и отдавали, отдавали себя всепроникающей власти, постоянно разоблачающей врагов народа.

Выяснилось вдруг, что Ленинград готовится отделиться от Советского Союза, там, в ленинградском руководстве, обнаружились враги…

* * *

Коба не любил Ленинград.

Это был город своевольный, умственный, мыслящий и образованный. Он не вписывался в порядок жизни, установленный железной волей Кобы. Самим