Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Как в санбат понесли, — покрутил головою старшина.

— Спасибо, майор, — сказал Иванов, — спасибо, старшина.

— Друг, что ли? — кивнул на клинику майор.

— Друг… Два года не виделись… Только сейчас встретились.

— Бывает… Второй Украинский? Бывает… А у меня — дочка… Три месяца назад… И — восемь дней… А сыну уже восемь лет… Довоенный…

Старшина вылез, зачем-то постучал по переднему колесу, майор достал папиросы «Казбек», протянул:

— Вы кто по званию?

— Капитан, — взял папиросу Иванов.

— Вчистую?

— Так точно.

Старшина сел, чиркнул зажигалкой — сперва поднес майору, потом Иванову.

— А я остался, — пустил дым майор, — что ж ты награды не носишь?

— Да так как-то… Вроде нейдет к штатскому пиджаку.

Майор вздохнул.

Иванов догадался, что майор очень хочет разговаривать и — разумеется — о войне. Он попытался помочь:

— Дружок этот в разведке был. Четыре языка взял.

— Он что — в полковой был?

— В дивизионной.

— Будто знаком… На совещании каком-то… Ну, ладно… Счастливо оставаться… Может, тебя довезти?

— Да я вот где живу… На Молчановке…

— Ну, бывай! Кровь на машине… Тоже скажешь… Была и на машине… Трогай…

Иванов присел на каменную тумбу.

Студенты-практиканты, в основном студентки, размахивая портфелями, как дети возле школы, шумели, перекрикивались. Пожилая санитарка в пуховом платке (жарко ей, наверное) спросила Иванова без интереса:

— Что? Ждешь?

— Товарища жду…

Санитарка удивилась:

— Это же какого товарища? Что ж она, так-таки сразу и родит тебе товарища?

Иванов понял, усмехнулся, сказал:

— А почему нет?

— Ну, ты здоров врать, папаша.

Вышел Чернецкий с какой-то врачихой. Врачиха придерживала белый халат внакидку, должно быть, торопилась, но терпела разговор. Иванов все-таки подошел, остановился в пяти шагах, стал ждать.

— Мы здесь еще три дня, — сказала врачиха, — ничего не надо… Слушай… Ну, роды и роды… Что она — первая или до нее не рожали? Сегодня не родит…

— Ну, может быть, — бормотал Чернецкий, — все-таки…

— Слушай, иди домой… Не морочь голову… Мне еще на Пироговку…

«Сестра! — ударило в висок Иванова. — Ну да, конечно! Она же студентка! Она же здесь на практике! Ну да! Он тогда еще говорил — медичка!»

Чернецкий покосился на Иванова, сказал небрежно:

— Ась, это Иван Царевич… Королевич Елисей… Извини, что он не так красив и умен, как я тебе его рисовал…

Анна почему-то вспыхнула, протянула руку (халатик на ветерке соскользнул с пиджачка):

— Вы что же, так и стоите здесь все время?

Иванов взял ее руку. Рука была небольшой и какой-то ладной в пожатии. Как-то она хорошо, щитко прилегала.

— Нет, — сказал Иванов, — я здесь стою сравнительно недавно… Года три…

— Ась, — предположил Чернецкий, — сейчас он спросит: не надо ли тебе помочь нести портфель и не хочешь ли ты мороженого?

Иванов все не отпускал руки:

— Он у нас был самый догадливый на всем фронте. С ним бывало просто неинтересно. Бывало, спросишь у него: сколько дважды два, — никогда не ошибался.

— А ты-то откуда знаешь: сколько дважды два? Отпусти руку барышни!

Иванов отпустил руку:

— А давайте, в самом деле, ребята, выпьем немного мороженого…

— Сестра, — поправил на Анне халатик Чернецкий, — найдем ли мы котелок супа для этого странника?

— Вы знаете, — вдруг сказала Анна, — я не поеду на Пироговку… Вы, кажется, хотели нести мой портфель? Вложим в него еще и халат…

— Это будет для него слишком тяжело, — сказал Чернецкий.

— В таком случае, портфель понесешь ты. Вы понимаете, Иван, у него рожает жена. Весь медицинский мир потрясен…

Шутовство вмиг оставило Чернецкого:

— Вот если бы ты рожала, ты бы иначе заговорила!

— Я? Едва ли… Вот если бы ты рожал — тогда, действительно, я бы удивилась.

— Почему? — не вник в сказанное Чернецкий, но тут же рассмеялся. — Аська, я тебя давно не сек! Понимаешь, Иван Егорович, отбилась от рук! За последнего скобаря готовы отдать, лишь бы…

— Витя, — неожиданно печально перебил Иванов, — помолчи, красавец, помолчи… Ребята'… Дайте мне супу… Вот — видите дом? Там я живу… А супу хочу — у вас…

Чернецкий снял с сестры халат, сложил, отнял портфель:

— Нет, ты действительно тут живешь? Тогда, может быть, ты подежуришь, пока Наташка родит?

— Аська! — вдруг закричала из двери какая-то женщина в белом чепчике. — Аська! У тебя племянник!

Чернецкий сунул Иванову портфель, побежал в подъезд, Анна — за ним.

Иванов стоял, обнимая ее портфель.

143

Когда они пришли на Зубовскую, у старика Чернецкого был гость.

Старик Чернецкий показался Иванову давным-давно знакомым, хотя видел он его, разумеется, впервые. Бывают такие люди, которые с первого момента признают незнакомца, ничем не высказывая интереса, как не высказывают интереса к старому приятелю.

— Прошу вас, господа, рассаживайтесь, — сказал он, и Виктор толкнул Иванова: «Старик в духе». — Вот извольте видеть господина Цыбульского — Героя Советского Союза и — прочая! Господин Цыбульский только что был принят товарищем Сталиным!

Веселая болтовня старика Чернецкого привела Иванова в блаженное состояние уюта и веселой доверительности.

Гость был высок, строен, в новеньком кителе с золотыми погонами подполковника и единой — без орденских планок — золотой звездой. Он был знаком и Виктору, и Анне. Виктор обнимал его, хлопал по погонам.

— Асенька! — веселился гость. — Ты же совсем взрослая!

Выяснилось, что красивый Герой когда-то учился у профессора, но оставил биологию и подался в летчики. Выяснилось, что он сбил шестнадцать фашистских самолетов и только один раз загремел сам: был сбит, однако удачно приземлился на парашюте и двое суток пробирался лесом. Его уже списали и даже составили похоронку. Гость рассказывал это так радостно, так весело, как будто пересказывал какую-то не очень правдивую книгу. Лицо его, легкомысленное, с черными плутоватыми, как показалось Иванову, глазами, светилось шутовским неправдоподобием. Однако все, что говорил гость, была чистая правда. Он просто не умел рассказывать. Иванов уже стал понимать, почему старик называет его господином, и даже прибавил про себя — господин барон Мюнхгаузен. Должно быть, веселое вранье увлекло и старика. Но вранье не было враньем — это Иванов чувствовал: звезда — вот она, и то, что, корме звезды, на кителе ничего не было, свидетельствовало одновременно и об ощущении собственной значимости, и о той небрежности к наградам, которую позволяли себе наиболее бесшабашные вояки. Но зачем он понадобился товарищу Сталину? Постепенно выяснилось и это. Если бы Цыбульский умел рассказывать, он рассказал бы, как это было. Но он повторял только одну подробность:

— Вот здесь стоял он, а здесь стоял я…

— Поезжайте, товарищ Цыбульский, — сказал он, пыхнув дымом папиросы, — поезжайте на землю ваших предков… Посмотрите, может