Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Как ты смеешь так говорить!

— Не говори вздора, сестра… Не сегодня завтра папу возьмут…

Виктор Чернецкий не мог знать, чем окончится его ночной разговор с отцом.

— Виктор, сядь… Виктор, ген существует… Ген существует… Без него не бывает жизни… Они хотят убить живую жизнь… Они ее не могут убить, она защищается!

Виктор не придавал значения тому, существует ли ген или не существует. Он знал другое и более важное: отца, всю жизнь возившегося со своими пробирками, писавшего книги и получавшего письма от каких-то заграничных чудаков, которые, вероятно, тоже всю жизнь возились с пробирками и писали книги, хотят убить, чтобы он не возился с пробирками и не писал книг. Вместе с отцом хотели убить еще десяток, или сотню, или тысячу таких чудаков. Их надо было убить потому, что они не годились для той самой жизни, которая существует, может быть, благодаря гену, а может быть, и вопреки ему. Это было неважно. А важно было то, что отец не признавал Лысенку, а о Мичурине говорил как о тамбовском садоводе-любителе, каковых в России были сотни. А за это полагалась смерть, потому что мичуринское учение вознесено было надо всем как истина. И пророком этой истины назначен был агроном Лысенко, злобный, мстительный и алчный.

На Зубовской было тихо, тревожно и настороженно.

Наталья удивительно точно понимала происходящее. Ей ничего не надо было объяснять.

— Витя, — сказала Наталья, — мы с Сашенькой поживем пока у мамы…

Виктор Чернецкий хотел было возразить, но оценил ее мудрость. Все могло быть — мог быть обыск, мог быть арест, и втягивать в это жену и ребенка (почему-то вообразил, как Сашку вынимают из кроватки — искать крамолу, простыня мокрая, а Сашка орет) Виктор Чернецкий не хотел.

— Хорошо, — сказал он. — Не съели бы тебя твои родители…

— Ви-те-чка! Я с тобой — куда хочешь, ты не сомневайся! Но ребеночек при чем? А родители — что же, я не знаю? Они добрые, они уважают Василия Викторовича… Переждем, Витечка, переждем…

Наталья перебралась к родителям.

Чернецкий сказал Иванову:

— Крой и ты отсюда, герой…

— Ты дурак? — спросил Иванов.

Вместо ответа Чернецкий обнял его:

— Братец… Языка брали… Ползли с ним в обнимку под обстрелом… Все было ясно: накроют — обоим конец… А кто стрелял, не помню — наши, не наши…

— Витя, но может — обойдется?

— Не может обойтись, Ваня, не может…

Вечером появился плотный человек в новом голубом костюме и пунцовом галстуке. Виктор Чернецкий узнал его. Это был еще довоенный студент, любимец профессора, которому старик прочил великое будущее в генетике. Звали его Коля. Теперь это был весьма солидный, уже лысеющий работник отцовской лаборатории. Они говорили недолго, и вдруг гость выскочил из комнаты отца. Старик кричал ему вслед:

— Дерьмо! Вон отсюда!

Анна бросилась к отцу, удивившись, что отец вместо того, чтобы упасть от напряжения, от гнева, спокойно, даже пугающе спокойно стоит у стола, будто ничего не произошло:

— Дочь, позови брата.

Виктор Чернецкий поразился перемене: старик был четок, ясен и даже весел, как когда-то, когда являлся домой после удачи. Виктор даже подумал: не замурлычет ли старик какую-нибудь песенку.

— Виктор, сядь. Я выздоровел. Я хочу знать, что ты собираешься делать. Кури, я разрешаю.

— Зачем он приходил?

— Нанимать меня! Нанимать! Чтобы я возглавил молодых мичуринцев! Чтобы я обругал Жуковского и Жебрака! Чтобы я стал учителем этой одичавшей шантрапы!

— Но ведь он — твой ученик. Ты радовался его успехам еще десять лет назад. Отец, дело плохо. Ты сам поднимал трудящихся до высот науки.

— Я — русский ученый! — закричал старик.

— Успокойся, папа… Не ученые это — быдло, понимаешь? Это скоты, дворовые… Лысенку привел Вавилов — такой же чудак, как и ты… Этим людям не нужна наука, они хотят быть господами и держать холуев… Ты испытывал вину перед народом? Народ тебя благодарит как умеет… Он разваливает построенные Сеченовым и Вавиловым здания. Он больше ничего не умеет… А этот человек с усами держится на том, что народ ничего не умеет. Если народ чему-нибудь научится, всем им конец.

Старик сел тихо, осторожно, съеженно, спросил шепотом:

— Виктор… Если ты так думаешь, как же ты собираешься жить?

— Увертываясь от кирпичей постоянно рушащихся зданий, — наконец закурил молодой Чернецкий.

— А мне что делать?!

— Не знаю, папа… Может быть, сказаться больным… Может быть, замолчать? Не знаю…

Молодой Чернецкий не мог знать, чем закончится этот разговор с отцом.

Весь вечер он, сестра и Иван сидели в комнате Анны и молчали, прислушиваясь. Отец, должно быть, спал. В комнате его было тихо.

Анна заходила к отцу — прислушивалась. Отец дышал ровно, спокойно.

— Спит одетый.

— Может быть, разбудить — пускай разденется?

— Не надо…

— Удивительно, как он успокоился…

— Они его будут заставлять… Но он не сможет… Ася, его надо куда-нибудь девать…

Утром Виктору Чернецкому позвонили из института и сказали явиться в первый отдел.

— Иван, — сказал Виктор Чернецкий, — меня зовут убивать отца.

Иванов поверил.

— Витя… Что же будет?

— Не знаю…

Вошла Анна, села на стульчик у двери, села плача, прикрывая лицо. Плакала она беззвучно, будто исходила плачем, не смея ни вздохнуть, ни отнять рук от лица.

— Аннушка! — испугался Иванов.

Анна не поднимала головы:

— Папа умер…

150

Начальник первого отдела был не один. За столиком возле окна трудился над бумагами невзрачный человек неопределенного возраста. Жидкие коричневые волосы зачесаны были почти от виска, чтобы прикрыть лысину. Человек этот даже не взглянул на Чернецкого, будто был глухонемой.

Чернецкий догадывался, зачем его позвали. После вчерашней статьи молодого Жданова это было естественно.

Но дома лежал на столе отец, ожидая гроба, и костяная тоска сковала сердце Чернецкого.

— Вы хорошо знаете своего отца? — строго спросил начальник первого отдела и сразу перешел на ты, — Садись…

Чернецкий сел. Знаете. Не — знали, а — знаете. Им неизвестно, что отец мертв? А ведь им должно быть все известно.

— Да, — сказал Чернецкий.

— Ну вот что, парень, — неожиданно весело заговорил начальник, — не будем тянуть резину… Ты — молодой, фронтовик… Почему орденов не надел? Что ж ты… Орденов стесняешься?

— Зачем меня вызвали? — тихо спросил Чернецкий, сидя боком у стола и стараясь не смотреть в лицо начальника.

— Не вызвали, а пригласили для беседы… Ты знаешь, что твой отец, бывший профессор, — менделист?

«Отец умер», — хотел сказать Чернецкий, но, сам не понимая почему, не сказал. Он не понимал еще: знают они или не знают?

— Перед тобою все дороги открыты… «Молодым везде у