Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Как-то ночью Анна призналась мужу, что ждет прибавления. Иван вздрогнул, почувствовал, как сдавило горло.

— Аннушка… Я тебя очень люблю…

Анна прижималась к нему горячая, как в болезни, но жар ее был иным — что-то с ней произошло. Иван радостно изумился ее настойчивости: она была прежде спокойна и, может быть, даже холодна. Но сейчас она требовала его — он чувствовал.

— Иди…

— А можно?

— Можно, — горячо шептала Анна, протискиваясь под него, — еще долго можно… Глупенький… Я скажу — когда…

157

Дмитрий Иванович, тесть, отец Натальи, пришел утром.

Чернецкий был в халате, в шлепанцах, на голове — феска.

Дмитрий Иванович видел странного своего зятя второй раз. Один раз, когда явился он забирать Наталью расписываться, три года назад. Они с Глафирой Емельяновной тогда толком не поняли, что происходит. Смотрели со страхом, с изумлением: не путаница ли. И вот сейчас увидел его в халате, в чепчике каком-то с кисточкой. Тоже вроде, как сон какой-то. Артист не артист — не поймешь кто. Дмитрий Иванович, хоть и смутился видом чудного своего зятя, но, как тесть, счел нужным говорить строго и не чиниться. Сказал, придавая голосу брюзжание:

— Подкинули дитенка, кукушки… Меня батькой зовет, бабку — мамкой… Порядок это?..

— Не путает? — спросил Чернецкий.

— Как — путает? — удивился Дмитрий Иванович неожиданному вопросу.

— Да так… Тебя — мамой, а бабушку — папой…

— Как это не путает? Это почему же он путает?

— Ладно… Где жена?

— Чья?

— Пушкина!

И то, что разговор пошел, и вовсе не так, как ожидал Дмитрий Иванович — без почтения, без уважения, без страху, а как в пивной промеж равных, придало Дмитрию Ивановичу отцовской строгости:

— Не ори. Я дело делал. Мало ли… Время какое… Что ж мы не знаем, что она сюда бегала?

— Не бегала, — сказал Чернецкий, — а приходила домой!

— Чудно… Ты знаешь, какой ты муж? Ты — пан или пропал, вот ты какой муж. А нам она — дочка… Мы же слова не сказали, когда — несовершеннолетняя…

— Да что ты врешь! За профессорского сына вышла! Вы и молчали.

— Где он — профессор? — попробовал было насмешничать Дмитрий Иванович, но Чернецкий заорал, ткнув себя пальцем в рубашку:

— Вот он профессор! Сегодня же привезешь мальчишку, Наталью Дмитриевну…

Тесть струхнул:

— Да ты не обижайся, Виктор Васильевич! Дело я говорю… Год прошел… Развиднелось… Что к чему — ясно… Любовь промеж вас? Не возражаю… А пацан? А ну тебя — в тюрьму? И ее, как женский элемент… Думаешь— мы не люди? Глашка глаза выплакала за этот год! Развестись никак нельзя — в газету надо… А в газету — боязно — что да как, выходит — враг народа… То ли разведут, то ли — посадят… Скорее всего — посадят… Опять же Наталью взять… Она тебя любит, мы это понимаем с уважением. И ты — вроде никакой жеребятины от тебя не слыхать… Жизнь такая, Виктор Васильевич… Сегодня — профессор, а завтра — где он? Лучше б ты слесарем был…

— Хорошо, — кивнул Чернецкий, — завтра с утра стану слесарем. Ты что — с этим шел ко мне?

Дмитрий Иванович вздохнул, вытащил из-за пазухи полбутылку:

— Я к тебе вот с чем шел… Я к тебе с миром шел… Признавать ты нас не признаешь, а мы — родичи… Когда папаша ваш живой был, мы и не видели его. Шутка? К такому человеку явиться? С нашим-то рылом… Думаешь, нам его не жалко? Дед же он… Вроде меня…

— Ладно тебе, Дмитрий Иванович… Я тоже — не со зла…

— Вот… Не со зла… И ты не со зла, и я не со зла, а кусаемся как кобели… Одного не пойму — чего ты с Наташкой связался? Неужели грех замаливать? Не бывает такого, я сам — мужик… Что же у тебя — богатой не было? Или из начальства?

— Ты — дикарь, — сказал Чернецкий, — где они?

— Где ж им быть? Внизу дожидаются…

Чернецкий оттолкнул тестя и, ляская шлепанцами о ступени, покатился вниз по лестнице.

158

После смерти отца Виктор Чернецкий, разбирая его бумаги, наткнулся на папку с незаконченной статьей о вульгарном социологизме великого академика Павлова. Статья была писана наклонным, красивым, разборчивым почерком профессора — не писарским, с холопским почтением к читающему, а каким-то иным, значительным. Так, должно быть, писали древние римляне — четко, ясно, без двоесмысленного толкования литер.

Старый Чернецкий пошучивал над академиком Павловым, над категорическими построениями его теории высшей нервной деятельности. Профессор Чернецкий вообще не любил категорических построений.

Когда была жива жена, профессор Чернецкий ругал ей академика за его условные рефлексы:

— Этак он научит комиссаров вбивать палкою истину.

Детей он не стеснялся. Он не мог предположить, что старший — Виктор — запомнит о Павлове именно это, брошенное в сердцах, определение.

Виктора Чернецкого удивила, собственно, не статья, а запальчивость, никак не свойственная отцу. В папке находились длинные выписки (для статьи, Виктор Чернецкий посмотрел, откуда, — из журнала «Звезда»), сделанные рукою отца и этой рукою же, но красным карандашом написанное: «Вульгарный социологизм!», «Люди— не животные!», «Вот куда его привели условные рефлексы!», «Печальный финал вторичной нервной системы!».

Отец горячил себя — это не вызывало сомнений. Виктору Чернецкому показалось, что отец не хотел писать статью, что писать ее надо было для какой-то непонятной цели. Когда он писал это, в какое время? Время профессор не указал, что тоже никак не походило на его привычки.

Виктор Чернецкий стал читать выписку отца из журнала «Звезда»:

«Академик Павлов во второй части своей лекции применил свою теорию к жизни, впрочем, не вообще к жизни, а почти исключительно к нашей Российской революции. Нечего говорить, какой интерес, да еще в устах учителя, представляет это применение. На нем, конечно, необходимо остановиться.

Первое применение. Рефлекс свободы — есть основной жизненный рефлекс. Животное, лишенное свободы, рвется, кусается, бьется о клетку, отказывается есть и пр., Но этот рефлекс не только можно подавить, но и заменить условным рефлексом на те же воздействия. Если известным образом комбинировать голод и дачу пищи животному и терроризировать животное наказаниями, то можно совершенно усмирить его, приучить его к тому, что оно будет вилять хвостом в ответ на действия, лишающие его свободы, и смотреть в глаза тому, в чьей власти меры репрессии».

«Применяя это к нашей революции, академик Павлов сказал, что Ленин на одном из конгрессов Коминтерна