Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— А где она?!

— Все делается по закону, Юлия Семеновна, дочь вам напишет, и вы сможете даже послать ей посылку… Со временем…

* * *

— Вот, мама! — торжественно провозгласил Иван и показал ей — даже не показал, а предъявил развернутый блокнотик.

— Что это? — спросила Юлия Семеновна, дрогнув нижней губою.

На блокнотной страничке были нагромождены буквы спешно, неясно, сшибая одна другую. Юлия Семеновна ничего не видела, не понимала, не могла читать. Она смотрела на радостное лицо сына, на тревожные каракули поднесенного к самому лицу блокнотика, и отчаянная догадка вспыхнула в ней прорвавшимся жаром:

— Ты видел Лауру?!

Иван вздрогнул, как спохватился, глянул на блокнотик, потом на мать:

— Н-нет… Я был в Новой Уде… Она разве теперь в Новой Уде?..

Юлия Семеновна встала, кутаясь в платок:

— Чаю хочешь? Давай пить чай…

— Мамочка, — заторопился Иван, — как я мог ее видеть?.. Ну подумай сама…

— Да, разумеется, — кивнула головою Юлия Семеновна, — конечно, ты не мог ее видеть… Я спросила глупо…

Она вышла, Иван бессмысленно рассматривал каракули в своем блокнотике. Потом встал, побрел за нею. Юлия Семеновна обернулась из кухни…

— Посиди… Я принесу… Чайник как раз вскипел…

Иванов вернулся в бывший кабинет. Узкий топчан, на котором спала мать, стоял на месте письменного стола. Юлия Семеновна вошла с подносом:

— Ну, как ты съездил? Удачно?

— От Лауры ничего нет? — спросил Иван, садясь за столик, покрытый клеенкой.

— От Лауры? Нет… Ты, наверно, есть хочешь? Я не знала, что ты придешь… Но котлеты у меня есть…

— И — компот, — улыбнулся Иван.

— Представь себе — компота нет!.. Ты хотел мне что-то показать?

— Да нет, неважно… Интересный материал…

— Из Нижней Уды?

— Из Новой Уды, мама.

— Да, да, из Новой… Что же ты там нашел?

— Это первая ссылка Сталина…

— И теперь там, наверно, колхоз?

— Да… Звероводческий…

— Это хорошо… Ты будешь писать об этом колхозе?

Она говорила спокойно, без интереса. Непроницаемое спокойствие сковало ее лицо. Иван не хотел рассказывать. Он молча помешал ложкой в стакане, взял с тарелочки срезок колбасы и без вкуса стал жевать. Юлия Семеновна тоже молчала, разглядывая клеенку, зеленоватую в белесый рубчик. Эта клеенка на маленьком столике в кабинете Карла Краузе сжимала сердце Ивана. Ивану казалось, что мать не живет, а существует, лишь бы дотянуть день до вечера. Он покосился на старый топчан — тот самый, на котором спал когда-то он сам в комнате для прислуги.

— Мама… А что у тебя на работе?

Юлия Семеновна посмотрела сыну в глаза, будто не решалась ответить. Наконец, решилась:

— Ты мне что-то показывал…

— Да, — кивнул Иван, — любопытные подробности… Там у них в музее — выписка из регистрационного журнала… Ну, приезд ссыльных регистрировался… Под гласный надзор полиции… Указывались приметы… Наверно, на случай побега… А он бежал через сорок дней…

Юлия Семеновна выпрямилась, напряглась и окаменела. «Хромые быстро бегают», — ударило ее в виски. Плюшевое купе венского поезда и издевательски-веселое лицо Малиновского. Она возмущалась тогда, что-то кричала…

Юлия Семеновна сглотнула:

— Разумеется, он бежал… Это известно… Товарищ Сталин всегда был смелый человек…

— Ну да, — оживился Иван и вытащил блокнотик.

Юлия Семеновна посмотрела на блокнотик, цепенея, как будто в этих неясных, спешливых буквах заключалось что-то такое, чего никто не должен знать, там было что-то страшное, убивающее насмерть. И опять — Малиновский в венском поезде: «Храни тебя Бог, милая племянница».

— Вот, — сказал Иван, — смотри… Это писали ему местные школьники.

«Не надо!» — взорвалось в Юлии Семеновне, взорвалось больно, и она поразилась, что не вскрикнула. Но Иван не видел ее состояния. Он листнул блокнотик, вгляделся:

— Ага… Вот… Слушай: «Вы, товарищ Сталин, ловко обманули стражников и убежали отсюда. И это очень хорошо, что убежали и вместе с Лениным и всем рабочим классом и крестьянством…»

Юлия Семеновна не слушала. «Хромые быстро бегают», — стучало в висках. «Хромые быстро бегают…» Очень быстро. Очень быстро. Очень быстро. Так идет поезд. О-чень быст-ро, оч-чень быст-ро… Когда Иван пришел, она думала, что он скажет о Лауре! О-чень быст-ро…

— Интересно! — сказал Иван.

Юлия Семеновна вздохнула:

— Интересно… Это интересно… Будут читать… Чай остыл, Ваня…

Иван листал блокнот:

— В списке ссыльных он — под десятым номером… Вот… Джугашвили, Иосиф Виссарионович, крестьянин… Смешно, правда? Какие-то незнакомые фамилии… Дворянин, мещанин, а он — крестьянин… Разве он из крестьян?

Необычайная усталость распустила Юлию Семеновну, отяжеляя:

— Не знаю, сынок… Возможно… Это же сословные формальности…

— Волосы рыжие, жесткие, — вычитывал Иван. — Он, наверно, потом потемнел… Разве он болел оспой, мама?

— В легкой форме, — отговорилась Юлия Семеновна, — какое это имеет значение?.. Зачем тебе это все? Это же не имеет значения.

— Конечно, — согласился Иван, — просто интересно, полицейские приметы… Они их, наверно, раздевали…

Сам не понимая почему, он оттягивал то, что хотел объявить сразу, хвастая блокнотом.

— Наверно, — через силу поднялась Юлия Семеновна. Ноги были немые и не слушались. Она снова села и услышала:

— На правой ноге сращены два пальца, средний и безымянный… Мама! Мама, что с тобой?

Юлия Семеновна сидела в кресле неудобно, свесив голову на грудь и сбросив руки. Руки показались Ивану необыкновенно длинными, страшными.

— Ма-ма! — закричал он, как маленький, бросаясь к ней и страшась притронуться.

Юлия Семеновна шевельнулась, вздохнула, Иван обрадовался вздоху, упал на колени, больно стукнувшись, и обхватил ее:

— Мамочка, что с тобой?

Юлия Семеновна снова вздохнула, слабо погладив его по спине:

— Сын, — сказала она усталым голосом, но так твердо и строго, что Иван поднялся с колен и посмотрел на нее без испуга.

Юлия Семеновна была бледна. «Как клеенка», — подумал Иван.

— Сын, — повторила она, — ты кому-нибудь это показывал?

Ленивое лицо Чернецкого вспыхнуло в глазах Ивана. «Монстр», — бросил сквозь губу Чернецкий. «Почему — монстр? — возразил Иван. — Он же не виноват!» Чернецкий снисходительно провел ладонью по его голове. Иван дернулся — он ненавидел барские замашки брудера.

— Нет, — сказал Иван, — не показывал.

— Ты врешь… Ты так глуп… Ты ввергаешь меня в отчаяние…

— Хорошо! — отвернулся Иван. — Я не буду тебя ввергать… Извини, что я тебя ввергнул… Или вверг…

— Нет! Ты положительно ничего не понимаешь!

Лицо Юлии Семеновны розовело, она приходила в себя. Ивану уже ничего не надо было объяснять. Он все уже понимал — и Чернецкого, и мать, и фотокорреспондента Лешку Коробова, который ткнул его в бок, когда он списывал листок, лежавший под стеклом на старинном потрескавшемся столе. «Чего ты?» — спросил Иван. — «Долго пишешь», — пояснил Лешка.

Неужели