Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Настинька… Сначала нужно снять пальто… Потом нужно сказать здрасьте… Нет — наоборот… Сначала нужно сказать здрасьте, потом — снять пальто…

Настя внезапно расхохоталась — хохот был болезненный, отчаянный. И так же внезапно, как расхохоталась, Настя вдруг пришла в себя и сказала, вытирая слезы:

— От Лаурочки — ничего… Юлия Семеновна посылку отправила. Пока — ничего.

— А у тебя что?

— Направляли в Иваново… Отбрехалась… Я теперь на Трехгорке мастером… Ну, куда я брошу Юлию Семеновну? Она ж пропадет… А так — ничего… Вот скоро Сереженька поедет в Суворовское…

Юлия Семеновна пришла домой, когда Настя угощала Павла Кордина. Она угощала его не на кухне, а торжественно — в большой комнате.

Юлия Семеновна вошла, сказала машинально: «Павел, ты здесь?» — и села к столу, упершись локтями, уткнувшись лбом в ладони.

— Ю, — начал Павел Кордин, но тотчас исправился — Юленька, устала?

За всю жизнь никто из них так и не отметил свою способность чувствовать состояние друг друга.

— Павел, я не устала… Мне кажется, я умираю.

Настя открыла было рот — утешать, отводить от мрачных мыслей, но не решилась: дядя Павел не утешал, а слушал, будто Юлия Семеновна говорила дело…

* * *

— Что тебе сказать? Она говорит, что умирает, и я ей поверил, — сказал Павел Кордин Рыбину.

Рыбин помолчал, налил в рюмочки. Павел Кордин рассматривал густую рубиновую влагу:

— Бренди у тебя тоже английский?

— Поп… Бренди у меня — голландский… А хочешь водки? Русской…

— Пожалуй…

Сидели в кабинете, пили под огурчик, под ржаную корочку, под нарезанные крупными секторами луковицы, тыкая ими в солонку.

— Так-то лучше, — светлел от выпитого Рыбин, — слушай, Поп… Я тоже, должно быть, умираю… (Ляснул себя по лбу.) Понятие потерял… Слышишь? Приносят диссертацию: «Разливка кремнистого чугуна в свете учения товарища Сталина о языкознании»… Понимаешь? Взять плетку и высечь…

— Какой чугун?

— Кремнистый…

— Чугун — нехорошо… Лучше пусть он разливает сталь… Ему же все равно, что разливать, в свете учения…

За вождем накопилось много учений, но те, прежние учения бодрили на коллективизацию, на индустриализацию, на разгром врагов народа, они день за днем приучали нацию истреблять самое себя, лишать самое себя рассудка, рубить лучшие свои головы, слепнуть, горбатиться и вырождаться. Понурое, пугливое ликование не оттого, что намеченная вождем цель не за горами, а оттого, что живы, увернулись, проскочили — все равно где — на заводе, в лагере, в тюрьме, в колхозе, в парторганизации. Понурое ликование, как пугливая надежда уцелеть, обуяла державу, следующую учениям вождя.

Новое учение, учение о языкознании уже не бодрило и не звало. Вождь занимался языкознанием устало, по-стариковски, как бы приструнивая расшалившихся ребятишек, не вникая в суть шалостей. Некоторые языковеды кинулись с благодарностью: пора укротить этого безумца Марра! Но и радость была настороженной. Потому что дело было не в языкознании, а в том, что все говоримое вождем касалось всего. И надо было все приспособить к слову вождя, чтобы все, что было, и все, что пыталось быть, было по его слову. И надо было это все освятить его учением. Надо было потому, что в освящении этом тлела самоутешительная призрачная надежда уцелеть…

У Турского на столе лежала статья «Разведение цыплят в свете учения товарища Сталина о языкознании»,

— Будем печатать? — спросил Иванов.

— Конечно! Очень остроумно и толково написано!

Гурский смотрел на Иванова честно, открыто, будто думал так, как говорил.

— Марк…

— Ваня! — резко перебил Гурский.

— Ну хорошо, Марк, хорошо…

Ваня, — уже тише сказал Гурский, — на кольце одного древнего космополита по имени Соломон Давидович было написано: все проходит…

— Когда?! — тихо спросил Иванов.

— А вот этого там не написано…

* * *

— Слушай, брудер, — сказал Иванов, стараясь вложить в свой вопрос побольше грубоватой незаинтересованности, — а чего он налетел на старика? Марр, конечно, сдурел от всех этих базисов и надстроек… Так — все же сдурели… Чего он ухватился за Марра?

— Он не за Марра ухватился, — прихлебнул Чернецкий, — он за атамана ухватился. За главаря шайки… Это мне один штрафник еще на войне подсунул словечко: пахан, вождь уголовников… Ты приглядись — у него один счет: банда и главарь, банда и атаман… Потому что сам он — атаман, понимаешь?

Легкий страшливый зуд тронул затылок Иванова, он облизнул губы:

— Ну, я не думаю…

— И не надо тебе думать! Когда он взялся за генетику, он раздолбал Менделя. Начинать, Ваня, надое пахана, и шайка рассыпется! Когда ему стукнет в башку химия, он первым делом растопчет Менделеева и докажет его фамильное родство с Менделем… Подозрительная фамилия… Не космополит ли?

Бесстрашные разговоры брудера о вожде утоляли Иванова. Но всякий раз Иванов испытывал не то чтобы потребность заступиться за великого вождя, а какую-то собственную вину. Ему хотелось, чтобы вождь возвышался над буднями, не пятнаясь о них…

Пятьдесят второй год

165

Юлия Семеновна пыталась объяснить себе, что же произошло с нею. Попытка эта робко воскрешала жизнь, оставшуюся в памяти и исчезнувшую наяву. Как будто все, что было, было не с нею, а с кем-то другим.

Память втягивалась сама в себя, съеживалась, вбиралась, как улитка, в скрученный домик хрупкого бытия. Ничто, что составляло когда-то веру, надежду, любовь и мудрость, не пригодилось в жизни. Книжка, которую ей когда-то дал сын управляющего, книжка, гремевшая яростью всепонимания, книжка, побивавшая и свергавшая заблудшее бытие, канула, будто не было. Юлия Семеновна только помнила, что книжку дал Павел и что Павел поддерживал студенческую куртку, наброшенную на плечи вывернутой кистью, и что вторая пуговица на куртке была слегка на отлёте — надо бы пришить покрепче. Ни Маха, ни Авенариуса, ни Богданова, ни сотню других она уже не помнила.

Ничто не пригодилось в жизни. Ни к чему нельзя было приложить (не прикладывалось!) ни теорий, ни дискуссий.

И вдруг она подумала, что из всего, что она слышала в юности, пригодилось и имело отношение к жизни только одно: Кобин рассказ о том, как относиться к врагу! Да-да, Кобин рассказ! Когда враг свалится в пропасть, надо прийти домой и выпить полный рог красного вина!

А врага валили в пропасть не теориями, не дискуссиями, не научным коммунизмом. Его валили пулями, прикладами, волчьими ямами, облавами, ревом бессмысленной толпы, трубными маршами одаренных музыкантов, звонкими стихами небездарных поэтов, ликующей детской злобой, накачиваемой ненавистью, голодом, холодом, бесчестьем — всем тем, что в респектабельных теориях научного коммунизма респектабельно именовалось классовой борьбой. И все это так просто и