Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Был… Только он сидел.

— Как сидел? — поднял голову Иван. — Разве там можно сидеть?

— Глупенький, — улыбнулась Юлия Семеновна, — это же немыслимо — выстоять весь день!

— У тебя котлеты все? — спросил Иван.

— Кушай, кушай, есть еще… Все-таки он не молодой уже.

— Стало быть — присел, наконец…

Вошла Настя Иван оживился:

— Ты что? Перекрасилась?

— А хоть бы и перекрасилась, — нарочито сманерничала Настя. Она сразу поняла, что Иван пьян. — А чего ты такой голодный? Жена не кормит?

— Жена меня кормит от пуза, — сказал Иван, жуя, — А ты зря выкрасилась.

— Что — не нравлюсь?

— Когда это было, чтобы ты мне не нравилась?

— Значит — переживешь! Видел товарища Сталина?

— Да не было его там!

— Как это не было? — возразила Настя. — Я его видела!

— Ты когда проходила? — без интересу спросил Иван.

— Ну, наверно, часов в двенадцать… Мы шли в первой колонне, я его хорошо рассмотрела. Такой бодрый — все время что-то Молотову говорил.

— А Иван не видел, — сказала Юлия Семеновна.

— Потому, что далеко проходил.

Настя теперь жила в большой комнате. Там у нее стояла деревянная кровать, покрытая атласным покрывалом, столик на гнутых ножках и оставшиеся от Краузе книги. Книги помещались в коричневых стеллажах — три стеллажа у стены, с просветами. А в просветах — рамочки с фотографиями. В одной — Сталин, раскуривающий висячую трубочку, а в другой — веселый, небритый Юлиус Фучик. А над всем висел главный портрет — маленький мальчик в суворовском картузе.

На столике с витыми ножками лежала вязаная скатерка — сеточкой с кистями, а на скатерке стоял ларец. Настя хранила в нем письма, орден Красной Звезды и медали, которых было у нее три штуки.

Юлия Семеновна собиралась в гости. Это с ней бывало редко. Павел звонил ей вчера и предложил навестить Рыбина. Но она не хотела идти, потому что устала после демонстрации. Она и сама не знала, зачем там была. Она не понимала, что ходила молиться — за Лауру, за Ивана, за всех, кто вокруг нее.

А Павел Кордин понимал, что она религиозна, что она ищет храма, как взыскуют града, но то, что она находит, — не храм, потому что не может им быть.

Она не хотела видеть Павла. Поэтому она легко еще накануне приняла приглашение полузнакомой сотрудницы— выпить чаю в честь годовщины Октября. Да и жила сотрудница недалеко, в Староконюшенном.

— Я помою посуду, не сомневайтесь, — сказала Настя.

— А я, пожалуй, посплю у тебя, мать. Не возражаешь? — зевнул Иван и принялся раскуривать папиросу.

— А Аня не будет беспокоиться?

— Она знает, что я на демонстрации и зайду к тебе…

Настя не ревновала Ивана к его жене. Собственно, может быть, и ревновала бы, но считала себя в расчете с ним. Короткое военное замужество — всего-то счастья было девятнадцать дней, даже возвышало Настю в ее собственных глазах. Командир батальона капитан Суровцев погиб, вместе с ним погибло что-то и в ней самой.

Настя думала о Сережке, который как сын героя Отечественной войны находился в суворовском училище. Мальчик и слова такого — «папа» ни разу не говорил. Кому он его скажет? Да и надо ли? Отец погиб, он это знал, с того и началась его жизнь, и больше всего оберегалась Настя от измены сыну. Потому что измена не в том, чтобы переспать с другим мужиком, а в том, чтобы сокрушить детское сердце. Дурные все-таки мужики — добиваются, пристают, может, и добьется какой. Ну и что? Перетерпишь и — как не было ничего.

И Ванька — тоже дурной. Для того и домой не идет.

Юлия Семеновна ушла. Иван услышал, как она тихо, чтоб не разбудить, приказала Насте сделать чай, когда Иван проснется, и щелкнула дверью.

Иван встал, вышел в коридор.

Настя сидела у себя. Иван подошел к ней и обнял со спины:

— Настя…

Она дернула плечом, встала:

— Еще чего! Вспомнил!

— Ну, Настасья!

Иван прошелся по комнате:

— Я все время о тебе думаю…

— Какое совпадение! И я думаю.

— Вот видишь, — взбодрился Иван.

— Не слепая!

— Но почему? — протянул он.

— Потому! (И вдруг придумала.) Выхожу замуж, ясно? Не хочу мужа дурить, ясно?

— Какого еще мужа?!

— Да одчепись ты!

Он тащил ее к кровати, поражаясь ее неожиданной силе, прыская смехом через напряжение, — Настю было не сдвинуть.

— Ванька! Не дури! Скаженный! Кто ж так делает? Ну неохота же нам с тобою! Каши мало ел, — говорила она натруженно, через смех.

— Нет, много, — тужился Иван.

— Нет, мало! — выпалила Настя и оттолкнула его так, что он не удержался на ногах, и улыбнулась, тяжело дыша: — Только прическу помял, петух чертов!

Все это было глупо и ни к чему. Иван почувствовал неловкость, похожую на стыд, и хотел было отшутиться. Он чувствовал, что Настя про себя смеется над ним, и хорошо еще, если добродушно. Мерзкая ревность виноватого мужчины — в который раз — всколыхнулась в нем зло, мстительно.

— Отстань, Ваня. Я не шуткую… — спокойно сказала Настя сквозь шпильки, которые держала в зубах, поправляя волосы.

Она втыкала шпильки в волосы. Посмотрела на него, затыкая последнюю шпильку, и улыбнулась. Дурные все-таки мужики!

И эта улыбка подействовала на Ивана, он расхохотался:

— Настя! Черт знает что! Действительно, идиот!

Она весело ляснула его по носу. Иван на лету успел поцеловать палец. Смех облегчил его. Настя сказала, как ничего не было:

— Вань… От Лаурочки еще письмо пришло…

— Я ей напишу!

— А может, не надо?

— Довольно прятаться! Я ей напишу! Ты же пишешь?

Настя подошла к нему, взяла за плечи, приложилась щекою:

— Ваничка… Подумай…

— Ну, давай я в твой конверт!

Настя выпрямилась:

— Не, Ваничка, надо — розно…

Он приобнял ее, погладил по волосам:

— Государственный у тебя ум!

Настя всхлипнула:

— Как она там, Ваничка?

Он вздохнул, отошел от нее, сел к столу:

— Как ей писать?

Пятьдесят третий год

167

Профессор Красовицкий отложил газету:

— Шурочка… Когда у Вареньки был перитонит? Александра Михайловна приподняла было кофейник, но опустила, подумала, глядя в потолок:

— В сороковом году… Осенью… Оперировали одиннадцатого октября…

Профессор Красовицкий не слушал. Он смотрел, как жена, думая, вспоминая, смотрит в потолок — так она сдавала экзамены. Шурочка Вольгемут, смолянка, сестра милосердия, его студентка.

— Ну-с, хорошо, — кивнул профессор Красовицкий, тоже как на экзамене, и снова заглянул в газету.

«Шпионы и убийцы разоблачены. Эти выродки, потерявшие человеческий облик, растоптали благородное звание деятеля медицины, столь высоко ценимое в нашей советской стране… Врачи-убийцы умышленно поставили неправильный