Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

февраля часов в семь утра, еще затемно, без звонка явился Рыбин. Павел Кордин даже не понял поначалу, что звонят в дверь, и даже не успел подумать, зачем бы… Рыбин был бледен, худ, деловит, при галстуке. Куда он так рано?

— Поп, — сказал Рыбин с порога, — уезжай в Кузнецк… В Сталинск… Я договорился с Еремеевым… Ты его знаешь, он тебя тоже… Вот билет и командировка… Я больше ничего не смогу для тебя сделать… Здесь уже нельзя… Может быть, Еремеев убережет тебя… Поезжай сам… пока тебя не повезли…

«От Кобы?» — подумал Павел Кордин, но ничего не сказал.

Рыбин толкнул спиною защелкнувшуюся дверь и с ужасом посмотрел на Павла Кордина, будто захлопнулась мышеловка. Но тотчас сообразил, как повернуть замок, чтобы выйти на волю.

Павел Кордин стоял в маленькой прихожей и смотрел на железнодорожный билет. Он зачем-то проверил на свет высокой лампочки (все никак не наденет колпак) дырочки компостера. Потом зачем-то выключил свет и в утренней синей полутьме побрел в комнату, сел, как был, в халате за письменный стол, набил почти на ощупь трубку и вдруг подумал, что зажигать спичку нельзя. Почему нельзя зажигать спичку? Нельзя. Потому что в квартире никого нет. Может быть, Павел Кордин умер. Но тогда они непременно придут ломать дверь. Глупости, надо зажечь спичку. Нет, не надо! Что же — бросать курить? Он улыбнулся, чиркнул спичкой о коробок. И, раскуривая трубку в слабо вспыхнувшей комнате, Павел Кордин ощутил способность размышлять.

Нет, он никуда не поедет. Он будет ждать конца. Какого конца? И почему — конца? Он же не врач. Он просто — еврей. Как это — еврей? Никогда в жизни Павел Кордин не умел втиснуть себя в эти рамки. Но подумав, что он — не врач, Павел Кордин почувствовал мерзость отгораживания от чужой беды. Нет, он — врач! Да, он — врач! Врач-убийца! Изверг в белом халате! Халат был тяжелый, махровый, зеленый в желтую полоску. Утро светлело за окном. Нет, он не поедет. Он спрячет этот билет. И покажет его Рыбину, когда все пройдет. А что пройдет? Может быть, уже ничто не пройдет.

Павел Кордин побрел на кухню проверять наличные запасы. Стряпать он будет днем. И читать днем. День увеличивается. «Зима на морозы — солнце на лето», — говорит пословица. Крупа есть, консервы есть, масла целый баллон и еще бутылка. Нет хлеба. Надо рискнуть. Он выйдет все-таки и купит, что можно, — в дорогу: у него же билет! И еще он позвонит Юле. Из автомата. Когда пойдет закупать провизию. Так это называлось когда-то: провизия. И скажет, что срочно уезжает в командировку. Чтоб она не звонила. А потом, не зажигая света, не отвечая на телефон, не выходя, он будет ждать. Чего ждать?

Пока Господь не попустит. Вот чего он будет ждать!

В этом году Павел Кордин не выписал газет. Сейчас он увидел в этом какое-то предзнаменование: почтальон не станет кидать их в дверной ящик и удивляться, что газеты не исчезают. Но осталась старая радиоточка на кухне. Значит, ему объявят, ликующим голосом, его судьбу.

Павел Кордин еще не обзавелся рефрижератором (холодильником, как стали называть входящий в употребление новый бытовой прибор), но схема действия — испарение — была ему понятна. Года два назад он соорудил ящик, вокруг которого испарялась вода, холодя содержимое ящика. Теперь у него появилось дело: он будет совершенствовать сооружение, известное еще древним египтянам. Может быть, слегка подогревать воду? Надо пробовать. В конце концов, и древние египтяне как-то жили…

День все прибывал и прибывал, Павел Кордин все меньше испытывал недостаток света. «Экономия электроэнергии», — веселил он себя. Радиоточку на кухне он то глушил, то отпускал. Там, за пределами его бытия, громили украинцев за национализм, спорили умные люди, как лучше изучать Маяковского, хвалили какую-го убогую пьесу какого-то еврея (тоже — надежда!) и гремела песня, из которой можно было понять, что Сталин и Мао слушают нас. Праздновали трехлетие подписания советско-китайского договора о дружбе, союзе и взаимопомощи. Такой дружбы не было в мире — радовалась старая радиоточка, довоенная черная бумажная тарелка с металлической планкой поперек. «Москва — Пекин, Москва — Пекин», — напевал Павел Кордин и по утрам бодрил себя тем, что светлеет рано.

Знал ли Рыбин, что он не уехал? Павел Кордин не стучал Рыбину в стенку, Рыбин не стучал ему. Телефон тоже молчал.

И вот утром второго марта раздался звонок. Павел Кордин посмотрел на черный телефон с белым диском. Брать трубку — не брать? Может быть, проверяют: дома ли? Что у них нет других способов проверить? Вздор.

— Слушаю, — вздохнул Павел Кордин в трубку.

— Дядечка Павел! — закричала Настя, — Только вы не волнуйтесь! Юлечка Семеновна в Боткинской больнице, но ничего, вы не волнуйтесь! Немножко прихватило, но ничего!

— В каком корпусе? — спросил Павел Кордин, ощущая, что жизнь возвращается.

Он включил все лампы, какие были, и стал одеваться, бриться, вывязывать галстук.

— Москва — Пекин, Москва — Пекин, — не напевал — трубил Павел Кордин, — идут, идут вперед колонны, труту ту-тум, тру-ту, туту…

Трамвай от «Сокола» до Боткинской был пустоват…

170

Первого марта, в ночь на второе Юлия Семеновна видела во сне Кобу.

Будто явился к нему некто и стал за стулом, а он почувствовал раздражение ко входящему.

Это раздражение набегало на него часто, особенно к старости, и исходило оно от того, что люди, проникавшие к нему, бывали подобострастны, и ничего, кроме страха и лжи, не мог он увидеть на их лицах.

Он сонливо вглядывался в эти лица, стараясь угадать в них восторг, который так тешил его еще совсем недавно. Старался он угадать в них преклонение, которое всегда забавляло его. Но ни восторга, ни преклонения он не угадывал, не видел, как ни искал. И это его омрачало.

Они не выдерживали взгляда и опускали глаза почтительно и скромно, но ни почтения, ни скромности не было в них, а только страх и ложь.

Страх и ложь сменили восторг и преклонение, и видеть он мог в нетвердых глазах одну тоскливую безысходную усталость.

И он томил их тишиною, похаживая и гадливо усмехаясь, потому что, конечно, помнил их молодыми, не отводящими глаз, бравыми, как на смотру.

Его, должно быть, забавляла выправка, с которой они цепенели, ожидая, пока он позволит сесть, если они стояли, или встать, если они сидели, а он прохаживался по тихому ковру, искоса поглядывая на тяжелые сытые животы, не знавшие ограничений в пище,