Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Нет, она не унизится, чтобы опровергнуть соседку Карлом и Лаурой. Но вместо доводов, которыми она владела, Юлия Семеновна спасительно подумала: неужели не боится своих разговоров? А ее сын, кажется, майор? А вдруг — провоцирует?

И это гадкое предположение окрасило лицо Юлии Семеновны, устыдило ее, она вздохнула и прикрыла глаза:

— Я еще немного посплю…

172

Чернецкий обыкновенно садился во главе стола, занимая место пращуров своих, как он выражался. Ивана сажали напротив, чтобы и он сидел на торце. К обеду звал гонг. Так установила Наталья..

Обеды эти — по воскресеньям — тяготили Иванова своей благополучной принужденностью. Было в них что-то чуждое ему, показное, преувеличенное. Ему казалось, что Анна придает им значение большее, чем следует. При старике Чернецком — тоже вот так садились чин по чину, но никто и не замечал ритуала.

Анна как-то сама пришла на помощь. Когда гонг продилинькал вторично, она сказала в сердцах:

— Несмотря на несомненный аристократизм, в ней все-таки есть что-то от зазывалы…

Иванов рассмеялся — ему сделалось легче и проще.

К этому обеду Наталья не звонила. Это был не воскресный обед, а траурный. Она считала, что к траурному обеду звонить в гонг нехорошо.

Чернецкий сидел во главе стола, тащил из тарелки длинную лапшу, с интересом глядя, как она скользит обратно, хлюпаясь в прозрачный куриный бульон. Он не любил лапшу.

Наталья сидела справа от него, опустив над тарелкой вспухшее, набрякшее горячей краснотою лицо. Видеть она не могла — мешали слезы. А

Чернецкий покосился на нее без улыбки:

— Встряхнись…

— Пока тесто катала, — заторопилась Наталья, — еще ничего, а сейчас опять…

И — платочек к лицу, вздрагивая спиною.

Анна сидела с красными глазами, ела молча, будто не чувствуя вкуса.

Дети тоже притишились, смотрели на старших выжидательно. Чувствовали — что-то неладно. Почему-то им не дали звонить в гонг.

Наталья сделала из этого гонга педагогический инструмент: кто будет себя лучше вести, получит право звонить. Татьяна предпочитала смотреть, как звонит брат, даже если по заключению Натальи вела себя лучше.

Но сегодня в гонг не звонили. Все молчали, все хмурились, все шмыгали носом. Квартирные соседи тоже молчали, даже на кухню не выходили, как попрятались.

Но радио на кухне играло громко, на весь дом — так громко никогда не играло. Кто-то повернул на всю мощность, и никто не смел унять репродуктор.

Сашка все-таки спросил:

— Мама, почему все время музыка?..

— Товарищ Сталин умер, сынок.

Сашка подумал, поиграл ложкой:

— А почему ты плачешь?

— Все патриоты сейчас плачут…

Сашка опять подумал. Наталью стало раздражать, что он не ест. Танька ела, ничего не спрашивая, и это тоже раздражало Наталью. Сашка спросил:

— А что такое патриот?

— Ешь! Патриот это тот, кто хорошо кушает!

Объяснение не удовлетворило мальчика, он осмотрелся и понял одно: суп придется съесть.

Иванов чувствовал вкус обыденно, и ощущение это, не измененное обстоятельствами, горячило досадою на самого себя: неужели чувства его неискренни? Он насупливал на лицо печаль, вздыхал, поглаживая по спине го жену, то невестку, как бы утешая в безутешном горе. От такого поглаживания невестка благодарно всхлипывала.

Чернецкий доел до лапшинки, спросил жену, показывая пустую тарелку:

— Видишь, какой я патриот? Мне бы за это — щец погуще… Нет ли?

— Виктор, — тихо сказала Анна, — всему есть пределы, помолчи…

Чернецкий обмахнул губы салфеткой:

— Тяжелые дни…

Наталья с детской благодарностью подняла на мужа разваренное подурневшее лицо, он протянул руку, щелкнул ее по распухшему носику. Иван хотел спросить у Анны, не пора ли позвонить в больницу, узнать, как там 9 матерью, но не решался, считал вопрос неуместным, даже кощунственным. Все время в голове его стучали отчаянные строчки Маяковского: «Кто заметил бы сейчас мою смертишку в трауре вот этой безграничной смерти!»

И вдруг Чернецкий усмехнулся явно, открыто, даже слегка дернул головою. Все глянули на него с некоторым испугом.

— Да-а-а, — протянул Чернецкий, — представляю себе, какая там сейчас драчка идет…

— Где? — не поняла Анна.

Чернецкий ткнул пальцем в потолок:

— Там!

Иванов вмиг вообразил ангелов и чертей, пререкающихся, как на собрании колхоза. Досада на самого себя снова вспыхнула в нем. Наталья подняла глаза к потолку, прошептала:

— Господи…

Чернецкий рассмеялся:

— Да не там! Ниже! Сейчас они там сапоги с него снимают… Китель на части рвут…

— Кто? — переспросила Анна.

— Верные соратники, — пояснил Чернецкий.

— Действительно, ты — того, — пробормотал Иванов, — перебрал…

Чернецкий похолодел лицом:

— Ты бы матерью поинтересовался…

— Я звонила, — как бы заступилась за мужа Анна, — ухудшений нет.

— На нет и суда нет, — сказал Чернецкий, глядя на всех странно сожалеющим взором.

Сашка почему-то рассмеялся, закричал:

— На нет — суда нет, на нет — суда нет!

Наталья прикрикнула на него, отчего он рассмеялся еще громче. Теперь он хохотал. Это была истерика. Танечка смотрела на брата удивленно, даже напуганно, и тоже пыталась засмеяться, но у нее ничего не выходило.

— Уведи их, — сказал сквозь зубы Чернецкий.

Анна подталкивала детей:

— Саша, успокойся, ничего смешного не вижу.

— А я вижу! А я вижу!

— Что ты видишь?

— На нет — суда нет! На нет — суда нет!

— Давай одевать их, — заторопилась Наталья, — я пойду с ними гулять. Они сейчас не заснут. Не хватало, чтоб в квартире слышали, как он смеется!

— Смотри, чтоб их не затоптали, — сказал Чернецкий.

— Здесь народу мало…

Когда Наталья увела детей, Чернецкий закурил.

Иванов, закуривая, сказал:

— Шутки шутками, а народ хочет знать: что будет?..

— У Ильфа и Петрова, помнишь?

— Отцепись ты со своими Ильфом и Петровым!

Но Чернецкий не отцеплялся:

— Пришел новый редактор и сказал, что ребусов печатать не будем… Ребусник испугался: что же теперь будет? А ничего не будет. Не пойдет ваш ребус, и все!..

— Кто же этот новый редактор?

— Какая разница… Найдут…

173

В первые же часы после успения все они — ближайшие соратники ощутили опасную грозную незащищенность. Ревнивое насторожение каждого к каждому разъединяло их, ибо они объединялись только тем, что находились в руке великого вождя, как плотва на кукане.

Они были беспощадны всегда, с самого начала, и вовсе не потому, что такова была их природа. Они были беспощадны потому, что изгнание из себя природы было единственным условием пребывания на кукане.

И теперь их — всех вместе, но каждого порознь — занимала одна задача: кого возвести на первое место, потому что каждый из них хотел на первое место и боялся своего хотения, как смерти.

…Двор Кобы был подворьем небольшого иверийского князя с широким пиршественным столом. Вокруг стола