Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

class="p1">Иванов спустился по темной каменной лестнице, держа пальто на руке, добежать бы куда-нибудь, а может быть — здесь, прямо на лестнице!

Но холодный влажный воздух как-то вмиг отрезвил его, во всяком случае, взбодрил, унял тошноту. Иванов надел пальто. Маленький тупичок-переулок был пуст. Нельзя было представить, что рядом, за приземистыми домами, дышала бессмысленная толпа и давила, топтала саму себя, ломая заборы.

— Ваня! — услышал Иванов.

Голос был знакомый — из дальней дали и лицо — знакомо. Фронт, конечно. Но кто? Как зовут?

Иванов тянул-вспоминал, кто это, — не вспомнил. Майор с черными усами, с глазами, глядящими слегка исподлобья, протянул руку, прижался лбом ко лбу, взяв ладонью затылок:

— Вот это встреча!

Как же его зовут? Майор отпрянул:

— Ваня! Ты — москвич! Как тут выйти? Мышеловка…

— Пошли… Подворотнями куда-нибудь попадем…

— Москва! — одобрил майор. — Такой город и взять не возьмешь! В каждой подворотне — пятьдесят шесть прямой наводкой — запутаются! Ни один «тигр» не пройдет!

Как же его зовут? Знакомый-презнакомый малый.

Они пробирались по пустынным дворам, пока из какой-то подворотни вдруг пахнула на них теплом, жаром, гулом толпа, отгороженная от подворотни грузовиком. В кабине кто-то сидел, но Иванов и майор, цепляясь спинами, грудью за стену и борт, выбрались на Пушкинскую и сразу вмялись в людскую тесноту. Впрочем, дышать можно было.

— Ты был там? — кивнул в сторону Колонного майор.

— Нет… Давка… Я домой пойду… Переулками…

— А хочешь в Колонный?

— Да надо бы…

— Пойдем ко мне, — сказал майор, — в гостиницу.

— Не пустят…

— Как не пустят? У меня удостоверение! В гостиницу пропустят… Оттуда ночью сходим…

— Но у меня же паспорта нет…

— Ну и что? Скажешь, забыл в номере! Я подтвержу… Только иди нахально…

— Как же мы пройдем?

— В обход!

Они продирались через Пушкинскую поперек.

В Козицком, возле елисеевского магазина при выходе из переулка майор вытянул какое-то удостоверение и сказал молоденькому лейтенанту с ошалевшими глазами:

— В гостиницу «Москва»!

Лейтенант козырнул автоматически и пропустил его с Ивановым.

— Ну? — спросил майор. — Видал? И паспорта не спросили.

На улице Горького было свободнее.

* * *

В портале гостиницы с Охотного ряда, на котором толпа была упорядочена в терпеливую очередь, капитан, охранявший с полувзводом вход, козырнул майору, ничего не спросив.

— Наши ребята, — объявил майор Иванову,

Они поднялись на восьмой этаж.

В номере сидели за столом трое военных в распахнутых кителях.

— Знакомьтесь, — сказал с порога майор, и все покивали, не вставая.

На столе было много бутылок, много еды — колбаса на газете, рыба, пироги какие-то, луковицы, хлеб, нарезанный крупно, рвано и, отделяясь от всего видом, споловиненная банка маринованных томатов. Другая банка, неоткрытая, стояла на подоконнике.

— Присаживайся, Ваничка, раздевайся, — тихо сказал майор и расстегнул шинель.

— Ночью пойдем в Колонный зал… Прощаться… В два ноль-ноль, — твердо сказал майору подполковник, молодой, пьяный и сосредоточенный, как перед наступлением.

Иванов, снимая пальто, подумал о женщине под козловым полушубком. Умрет, наверное. И так ему жалко стало, наверно, хорошая баба: «Я выдюжу, Леша, я выдюжу…»

— Слушай, — сказал он майору, — жене позвонить надо… А то я целый день дома не был.

Майор открыл боковую дверь.

— Звони.

Там, на широченной постели лежал, сняв ботинки, штатский человек в съехавшем галстуке, лежал, сунув руки под затылок и сонно глядя в потолок. Он даже не повернулся, когда Иванов набирал номер (телефон находился на тумбочке возле кровати).

— Ты жив? — закричала Анна непохоже, истерично. Иванов испугался:

— Жив, жив, что с тобой?

— Иван, — уже спокойнее сказала Анна, — где ты?

— У фронтового товарища, в гостинице «Москва»…

— Пересиди там, слышишь? Пересиди! Иван… Раздавленные, растоптанные… Двенадцать трупов в морге… Иван, пусть немного схлынет…

— Любишь жену? — спросил майор.

И вдруг Иванов, как прозрел, вмиг узнал майора. Ну конечно! Это же Петя Зубов из дивизионной парткомиссии! Тогда он был лейтенантом, младшим политруком, как и Иванов.

Штатский человек вышел из той комнаты, сел к столу, налил одному себе в гостиничный хрустальный стакан, выпил, ловко, не по-пьяному подцепил вилкой зеленоватый помидор, стал жевать, хлюпая, рассол потек по небритому подбородку.

— Вот так, — сказал Петя Зубов, — с первого марта— здесь. Второго всем приказали ждать. Вот — ждем…

— Что теперь ждать? — махнул недоеденным помидором штатский человек.

— В два часа ноль-ноль, как штыки! — снова приказал подполковник.

Люди в гостиничном номере ждали назначенного часа привычно, по-военному. Час они определили сами, но теперь он выглядел, как указанный сверху, сквозь хрип полевого телефона. Теперь час этот был приказом, смыслом бытия, вехой жизни. До него было далеко, полдня и полночи. Иванов увидел, что этим людям, кроме ожидания, заняться нечем. И они будут пить водку, спать вповалку и снова пить, чтобы занять себя. Он чувствовал себя, как на войне, когда, добравшись до роты, уже не смел покинуть ее до полного затишья. Так он ходил в атаку, так он оказывался в разведке боем, так угодил в рукопашную. Уйти из роты нельзя было по причине, которая была сильнее страха и сильнее права уйти. Причина эта состояла в усталом, обреченном, тоскливом взгляде, которым непременно проводят его спину солдаты, прикованные безнадежно и безвыходно к окопу, к глине, к крови, к оружию, к смерти, к мечте о ранении, но несильном, а ровно таком, чтобы хоть недельку отоспаться. И Иванов не уходил…

Надо ждать назначенного часа.

Люди в гостиничном номере хмурились траурно, молчали прилично, скучали безысходно, однако, когда подполковник повторил свое «ровно в два ноль-ноль», капитан, закручинившийся от водки и ожидания, сказал в сердцах:

— Да ладно, слышали…

Подполковник скрипнул зубами, но все вдруг повеселели, разговорились.

— Эта потеря для партии большая, чем потеря Ленина, — несильно стукнул по столу толстый немолодой капитан.

— Мерить не приходится, — политично возразил Петя Зубов.

— Нет, приходится! — снова стукнул капитан. — Ленин сделал революцию и оставил разбитую, разваленную страну! А Сталин сделал из этой страны непобедимое государство рабочих и крестьян!

— Чего тут спорить? — примирительно сказал штатский.

— Ну, Ваня, выпьем, — налил в стаканы Петя Зубов. — Вот, мужики, с кем мы были на Голубой линии! Помнишь, Ваничка, Голубую линию?

Иванов кивнул, думая, как бы избежать водку.

— Мусичку помнишь?.. Была у нас, ребята, сестричка, Мусичка, санинструктор… Слушай! А где Кривошеев? Живой?

— Не знаю…

— А Муська живая! В Одессе! Толстая, Ваня, не обхватишь! Вот такое пузо, вот такой зад — как несгораемый шкаф! А помнишь, какая была? И нестарая еще…

— Обмен веществ, — сказал капитан.

Иванов понял, что главным в этой группе, которую заставляют ждать, был мрачный подполковник, скрипевший зубами. Группа была, конечно, военная,