Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

И вдруг — Кагановичу:

— А вы завидуете Анастасу Ивановичу, Лазарь Моисеевич… Евреев надо проучить, как вы думаете? Пусть выйдут из своих консерваторий, институтов, магазинов, продовольственных складов… Народ им покажет, как воспитывать детей врагами советского народа… Я же вижу: вам очень хочется, чтобы товарищ Берия лизал вам жопу… Зачем? Мы все товарищи, нас объединяет общее дело… Товарищ Берия исправил свою оплошность в отношении товарища Микояна… Давай с тобой выпьем, старый друг Анастас… Встань, торжественно выпьем.

Он поднялся, встал и Микоян.

Хозяин чокнулся фужером о фужер, Микоян выпил до дна и поднял пустую посуду. Хозяин отпил полфужера медленно и, так же медленно оттянув карман микояновского пиджака, вылил туда остаток вина:

— То, что в меня не вошло, пускай в тебя войдет, Анастас, от души… А теперь будем веселиться!

Он снова подошел к патефону и снова завел «Валенки-валенки».

— Подождем Хрущева… Он вам всем покажет, как надо танцевать русские танцы!..

174

Иванов пробрался по бульварам, набитым уже до отказа, и вдруг в голове его ниоткуда сложились строчки, показавшиеся ему приличными: «Уже не улицы — людские океаны, дома плывут по ним, как разбомбленный лед». Образ ему понравился. «Надо напечатать».

Иванов застрял в толпе, подчиняясь, он тянул время.

Толпа толкала его, волочила по сретенским переулкам, выволокла почему-то к Эрмитажу, потом снова на бульвар и неумолимо потащила на Пушкинскую. Иванов не шел — его несло течение сбитых в поток спин, животов, рук, плечей, голов…

И вдруг он почувствовал удушье. Толпа беспощадно прижала его к забору, рядом завопили: «Руку, руку, сволочи!»

«Сломали руку», — подумал Иванов и обрадовался, что его руки вытянуты по швам. Но он был сжат так сильно, что чувствовал только стук сердца в дуреющей голове. Он не мог вдохнуть — ребра были сдавлены тупой силой.

«А-а-а-а!» — выл неподалеку мужской голос с лопающимся хрипом, переходя на детский страшный беспомощный визг. «Стойте! Стойте!» — заорал ему в ухо горячим перегаром длинный дядька. Иванов, тупея, теряя сознание, удивился: как этому дядьке удалось набрать воздуха для крика?

— А-а-а!

— Стойте! Стойте, бляди!

Иванов слышал крики, будто уже не наяву, а в больном слабеющем воображении.

Треск некрашеного забора он воспринял, как треск собственных ребер. Толпа каменным потоком вдавливала его в доски, отрывая от земли. Она навалилась на него как-то снизу, выпирая из себя.

Забор трещал, медленно поддаваясь в пустой двор и вдруг, потеряв сопротивление, завалился, рвясь на связках, ломаясь и изгибаясь к земле. И с первым глотком воздуха вернулось сознание. «Бежать!» — мелькнуло в голове Иванова. Он побежал куда-то на ящики, к мусорным бакам, к каменной стене с одиноким окошком, а за ним вдогонку хлынула не успевшая задавить его толпа, хлынула с высвободившимся от давления ревом, гукая по сваленному забору, разбивая ногами доски и мягко ступая по тем, кто упал.

— Люди-и-и!

— А-а-а!

— Стойте!

— Подымайся! Затопчут!

Иванов бежал по двору к кирпичной стене, чувствуя погоню. Он уткнулся в кирпич, это был конец. Кирпич не поддастся, кирпич выдержит. Он смотрел на окошко, думая лишь о том, чтобы влезть в него, и не понимая, как он это сделает.

Вдруг окошко открылось, из него высунулся по пояс потный парень в одной сорочке и заорал:

— Руку! Руку давай, мудак!

Иванов протянул руки. Парень схватил его руку, дернул, что-то крикнул. В окне появился еще один парень в кепке и хохоча стал втаскивать Иванова за другую руку.

Из окошка тепло и душно пахнуло прожеванной пищей и неочищенным спиртом.

Иванова вытащили, как из окопа, в котором опасно оставаться. Он влез в окно проворно, легко, как десять лет назад на войне. Пальто с него стащили тут же, возле окна, горячие пьяные люди.

Людей было человек восемь, сидели тесно, темные стены подпирали — повернуться негде, люди кричали наперебой, кто-то пробовал петь где же вы теперь друзья-однополчане. Иванов не вслушивался, не всматривался. Человек напротив — в исподнем, большелицый, светловолосый (откидывал назад легкие волосы) находился близко, дыша горячим перегаром, чесноком, спросил строго:

— Какой части?

— Восемнадцатая армия, — начал было Иванов, но человек этот перебил:

— Сапер?

«Почему — сапер?» — подумал Иванов, но сказал:

— Как угадал?

— Глаз — алмаз! — объявил этот человек. — В каком звании?

— Капитан.

— И я — капитан!

Он взял стакан, не допитый парнем, который лежал головою на досках рядом с Ивановым, долил из четверти самогона:

— Выпей, капитан! Выпьем за верховного! Вечная память ему… Товарищи офицер-р-ры!.. Где ваше оружие, капитан? Салюта не с чего сделать! Пей, браток!

Все стали пить, и в тишине Иванов услышал всхлип. Никто не обратил внимания на всхлип, сели, опять закричали. Сел и капитан, мотая наклоненной головой и катая желваки.

В темноте, в углу, рукой достать, стояли, как вагонные, полки в два яруса. На нижнем топчане всхлипывала женщина, Иванов не разглядел ее, но увидел, что невелика, лежит пластом на спине и прикрыта поверх какого-то покрывала козловым армейским полушубком. Должно быть, ее знобило.

— Боевая подруга, — катал желваки капитан. — Под Курской дугой была санинструктором и — до Берлина, как штык…

Иванов не спросил, почему она плачет, и так было ясно — все сейчас плачут, но капитан наклонился к нему:

— Аборт… Я говорю — дура! А она — тесно, шесть человек на тринадцати метрах… (И вдруг пьяно упал головою на руки.) Эх, Клава, Клава, Клавочка… Что ж я буду без тебя?..

— Я выдюжу, Леша, — слабо отозвалась женщина. — Вы, ребята, пейте, закусывайте… Температура, считай, нормальная…

— Страдает! — поднял голову и скрипнул зубами Леша. — Не может угостить фронтовых друзей… Миша, ты помнишь, как мы Новый год встречали? (И — Иванову.) Браток! Веришь, как плясала? Всю ночь плясала! И на смену пошла — плясала! Дура ты моя, Клава-Клавочка! У нее — три личных благодарности верховного!

Женщина всхлипнула:

— Я выдюжу, Леша…

— Врачей звать нельзя… Все врачи — убийцы…

Самогон мутил Иванова, мутил нехорошо, на рвоту.

Но еще была жалость к этой Клаве-Клавочке и Иванов подумал: привести Анну, сказать им — у меня жена врач. Но Анна ведь не гинеколог.

— Жена волнуется, — пьяно сказал Иванов, давясь выпитым.

— Иди! — кивнул капитан Леша. — Жену надо беречь, браток…

Иванов вылез, обошел в тесноте стол, задел за рукав полушубка, разглядел свое пальто в ногах Клавы-Клавочки. У двери капитан Леша неожиданно обхватил его сильно, страстно, с пьяным отчаяньем поцеловал в губы:

— Держись, браток! Заходи! Теперь они, б…, в гроб загонят фронтовиков! Держись! Победа будет за нами!