Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

диагноз, умышленно назначили неправильное лечение… Они умертвили нашего Жданова и сократили жизнь тов. Щербакова… Они пытались поднять руки на наших советских полководцев, чтобы ослабить оборону Советского Союза…»

Кто это писал? Профессор Красовицкий не сомневался — кто. Выродки — любимое его слово. Жданов — наш, а Щербаков — только товарищ. Врачи-убийцы ставили преступные диагнозы — вот «они признались под тяжестью документальных данных, исследований и заключений медицинских экспертов». Под тяжестью документальных данных. Профессора коробил стиль. Но на самого великого вождя они не покушались. Почему? Властелин был стар и суеверен. Параноики избегают говорить о смерти применительно к себе. Стар и суеверен. Профессор Красовицкий родился с ним в один год.

Ну-с, дальше. «Большинство участников шайки врачей-вредителей — М. Вовси, Б. Коган, А. Фельдман, А. Гринштейн, Я. Этингер и другие было связано с еврейской международной буржуазно-националистической организацией Джойнт, которую американская разведка создала под флагом оказания материальной помощи евреям других стран… Их вдохновляли империалисты США и Англии. Они служили доллару и фунту стерлингов». Конечно, это он писал сам. И верил в то, что пишет. Бред его крепчал с годами. «Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву об истреблении руководящих кадров СССР от организации Джойнт через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса».

В этом качестве Михоэлс, родной брат преступника Вовси, официально был объявлен впервые. Его убили пять лет назад.

А Шурочка Вольгемут, смолянка, погрузневшая, постаревшая, прибирала со стола и не спрашивала, почему профессор Красовицкий не торопится в институт. Может быть, она уже читала эту газету?

Нет, надо идти. Сегодня будет митинг. Все будут требовать смертной казни для этих извергов. «Изверги» — тоже любимое слово великого вождя. И вдруг Александра Михайловна села, как плюхнулась, на стул и, прикрыв лицо, зарыдала:

— Но ты же не космополит!

Русская дворянка опасалась произносить слово «еврей». Сейчас это было бы низко. Она произносила газетный псевдоним.

Профессор Красовицкий улыбнулся слабо, устало:

— Скажу тебе по секрету, я космополит.

— Не шути так… Бедные, бедные…

Она никак не решалась произнести слово евреи.

— Возможно, будет митинг, — сказал профессор Красовицкий. — Возможно, мне, старому русскому медику, прикажут заклеймить позором этих презренных инородцев. Боже мой, мне сейчас стыдно, что я русский.

— Кто тебе может приказать? — испуганно, ощущая реальность, спросила Александра Михайловна.

— Шурочка, не говори вздора, пожалуйста.

— Но ты же откажешься?

— Нет! Я скажу, что они употребляют в свою мацу кровь христианских детей! Мне поверят как педиатру, как психоневрологу, как русской сволочи и холую!

— Не надо так… Остынь… Подумай… Ты перешел к ним добровольно… Варенька погибла… Она награждена посмертно… У тебя тоже три ордена!

— Думаешь, у них нет орденов? — вздохнул профессор Красовицкий с каким-то странным облегчением: желчь ушла.

— В конце концов, ты не лечащий врач! Ты… Ты… У тебя учебники!.. Ты стар!

— Вот этого ты могла бы мне не говорить, — снова улыбнулся профессор, но уже веселее.

Жена подняла заплаканное лицо:

— Что же делать… Что же делать…

— Под тяжестью документальных данных, — сказал профессор Красовицкий, — ну-с…

И — в газету. Товарищ Сталин учит, что, пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы. Это было сказано в тридцать седьмом году. И это должны помнить все советские люди.

…Профессор Красовицкий увидел, как тогда, в тридцать седьмом году, прибежала Варенька, похожая на юную Шурочку. Она тоже плакала. По не так, как сейчас плачет жена. (Папа! Какой болезнью заражал больных изверг Плетнев?) Это было летом в тридцать седьмом году. А сейчас — зима пятьдесят третьего. Камень лежит на могиле, где, возможно, похоронена Варенька. В сорок первом году, когда ее расстреливали немцы, она крикнула им: «Сталин придет!» А Сталин и не уходил, И уже никогда не уйдет, потому что профессор Красовицкий стар, ему осталось немного. А Шурочка? «Идиотской болезнью — беспечностью и ротозейством, потерей бдительности в некоторых наших советских органах объясняется то, что шайка врачей-убийц, наемных агентов иностранных разведок могла орудовать несколько лет безнаказанно». Нет, конечно, это писал он сам. Он сам, потому что ему и в голову не приходило, что не принимать это чудище, которое он создал, можно только за доллары и фунты, как будто нельзя противиться этому душой. «Как ничтожных козявок (это тоже — он!), как ничтожных козявок, раздавит кучку презренных предателей родины советский народ-богатырь. Так было. Так будет. Если враг не сдается, его уничтожают» (А. М. Горький).

Профессор Красовицкий — как очнулся: жена говорила душащим шепотом. Что она говорит? Она спрашивает:

— Скажи, наконец, о чем ты думаешь?

— О Горьком, — рассеянно сказал профессор Красовицкий.

168

Старая, еще дореволюционная квартира профессора Чернецкого состояла из шести комнат. Три комнаты старик Чернецкий отдал государству еще в двадцатых годах. Тогда такой благородный шаг сознательной части интеллигенции назывался — самоуплотнение. О самоуплотнителях писали в газетах, их всячески хвалили и ставили в пример несознательным спецам, которые не желали делиться с народом жилплощадью. Несознательных спецов уплотняли властью, а наиболее строптивых просто выселяли.

Старик Чернецкий самоуплотнился искренне. В трех оставшихся комнатах проживал он с женою и дети — Виктор и Анна.

Теперь молодой Чернецкий со своей женой Натальей занимали две комнаты. В третьей жили сестра Чернецкого Анна и муж ее Иван Егорович Иванов.

Анна уехала на Пироговку рано.

Сразу за распахнутыми воротами Пироговской клиники, огромной, как город в городе, студенты кипели какой-то новостью, стояли меж черных сугробов кучками. До аудитории, где Анна сегодня должна читать лекцию, было далековато, туда тянулась неширокая асфальтированная дорожка, заледеневшая за ночь, лед был порубан ломом.

И вдруг, за памятником — снова студенты и — драка. Мотя Рейнгольд, темно-рыжий медведеобразный гигант только что отбросил кого-то, отбросил беспощадно — студентки склонились, причитали, должно быть, утирали побитое лицо. Мотя Рейнгольд рычал звероподобно, бессловесно, дико.

— Что тут происходит? — кинулась в толпу Анна.

— Он не виноват!

— Он убил его!

Двое бросились хватать непомерные Мотины ручищи, но он схватил хватавших, приподнял их непонятно как, как игрушечных, стукнул друг об друга, один упал, другой закричал отчаянно:

— Мотя! Мотя! Опомнись! Мотя, тебя ж возьмут!

Анна безбоязненно подошла к гиганту (все расступились):

— Что с вами, Рейнгольд?

Он смотрел на нее, ничего не выражая выкаченными черными глазами, и тяжело дышал отвалившимся ртом. Потом вдруг всхлипнул, вытер тылом здоровенной ладони лоб (был без шапки) и побрел, свесив огромные плечи, будто старый заплатанный солдатский полушубок был ему тяжел.

Какая-то студентка обхватила Анин рукав, прижалась, как со страху:

— Он бы убил