Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

Однажды был такой случай: Лида разогревала на кухне ужин, и отец, как обычно, воспользовался этим, достал из бокового кармана зимнего пальто, висевшего в гардеробе, заветную фляжку, плеснул в фужер, разбавил водой из графина и повернулся, чтобы спрятать остатки в тайник, а тут влетел я, разгоряченный, с улицы, увидел на столе фужер с водой, схватил и, не успев сделать полный глоток, почувствовал во рту жгучую горечь, выплюнул и схватился за горло, его словно запечатало горячим сургучом. Тимофеич, поняв, что стряслось, испугался, заставил меня дышать носом, пообещал, что я теперь буду жить при коммунизме – мороженое по первому же требованию, но при условии: Лиде ни слова! А она как раз вошла в комнату с шипящей сковородой:

– Сынок, почему тебя глаза красные?

– Мячом в живот попали… – соврал я.

– Поаккуратнее надо.

– Верно мать говорит! Смотри, вон Яшину на чемпионате с углового два ребра сломали! – строго предостерег меня Тимофеич и незаметно подмигнул.

Но вот вопрос: два эскимо – это разве коммунизм?

Тошнотворный привкус от «Солнцедара» я срочно заел плавленым сырком, тающим во рту. По телу разлилось приятное тепло, в ушах запели кузнечики, а в голове, закружившейся от легкости, заерзали бедовые мысли и желания.

– Серый, спой! – попросил Сталин, закуривая.

– «Воронок»?

– Нет, «Гроб со смыком».

И «морячок» загнусавил:

Гоп со смыком это буду я.

Граждане, послушайте меня.

Ремесло я выбрал – кражу,

Из тюрьмы я не вылажу,

И тюрьма скучает обо мне…

Шел я по проспекту Ильича,

Вся шпана смотрела на меня.

Подошел ко мне Ильинский:

«Здравствуй, Ваня Бородинский,

Закажи-ка парочку вина!»

Пару мы, конечно, заказали,

А потом до дюжины догнали,

Выпили и закусили,

Всю дорогу шли бузили,

Потому что пьяные мы были!

Тут в темном угловом окне зажегся ядовитый свет, створки, еще не заклеенные на зиму бумагой, распахнулись, в проеме, взметая тюль, возник мощный женский силуэт, и скандальный голос рявкнул:

– Эй, это что еще тут за кошачий концерт? Проваливай, а то наряд вызову!

– Вызывай! – крикнул Сталин, налил себе еще, выпил залпом и продолжил песню дурным фальцетом:

В этот удивительный момент

Привязался к нам легавый мент.

«Граждане, вы не хамите,

Трешку штрафа заплатите

И валите на хрен от меня!»

Треху мы, конечно, заплатили,

А потом легавого избили,

Били, били, колотили,

В жопу пороха набили,

Получилась пушка без колес…

Пока он пел, Серый и Корень тоже дерябнули, уже не морщась и не закусывая. Остатки из бутылки они слили мне. Я колебался: в желудке, как живой, зашевелился комок тошноты. Глянув на мои страдания, одноклассник вырвал у меня чашку, осушил одним духом, а потом со злостью шарахнул ее о кирпичную стену, да так, что брызнули осколки.

– Зачем? – вскричал я в ужасе.

Что я скажу Лиде, когда, не найдя в серванте свою любимую чашку с елочками, она посмотрит на меня с жалобно-немым вопросом? На Сашку-вредителя свалить не получится: он с понедельника в саду на пятидневке. Кошмар! Хуже не придумаешь, хуже только жуткая история с блузкой. В третьем классе я выяснил: если набрать в авторучку чернила, а потом резко сдавить резиновую пипетку, из-под пера вылетает струя, бьющая почти на два метра. Вообразив себя советским разведчиком, которому с помощью ядовитой самописки поручено убить фашистского злодея, я стал тренироваться – прицельно стрелять в тетрадный листок, прилепив его к оконному стеклу, но промазал и угодил в белую Лидину кофточку с кружевным воротничком, постиранную для похода на совещание в райком и повешенную на сквознячок. Пришлось на ходу придумывать фантастическую историю про бракованную авторучку, плюющуюся чернилами, как кобра ядом – про эту сволочь как раз рассказали по телевизору. И что самое удивительное, маман поверила, в очередной раз обещав написать рекламацию в ОТК.

– Я тебе щас самому в жопу пороху набью! – проорала тетка.

– Заткнись! – гаркнул в ответ Сталин.

– Что-о-о? – взревела она, как заводской гудок в фильме «Юность Максима».

– Что слышала, коза долбаная!

– У-у-у! Пузя, звони ноль-два! – приказала она кому-то, повернувшись к нам спиной.

– Нет у них телефона, гадом буду! – пытался успокоить нас здоровяк.

– Будешь! Пошли отсюда! – Санёк повернулся к нам. – Мне с мусорами нельзя встречаться. Сваливаем, ёпт!

Я встал с лавки – и меня резко мотнуло в сторону, а кирпичная стена, поросшая внизу мхом, накренилась, готовая обрушиться на мою голову.

– Слабак, – усмехнулся Корень, удержав меня от падения.

– Ладно, с непривычки со всеми бывает… – Серый плечом подпер меня с другой стороны. – Я по первому разу всю округу обрыгал.

– Угу, – кивнул я, чувствуя в теле нелепую шаткость и струящуюся легкость, словно меня, как блузку, повесили сушиться на сквозняке.

…Лида долго отстирывала свой райкомовский наряд, клякса побледнела, но все равно отчетливо выделялась на белом фоне, и тогда догадливая тетя Валя посоветовала безутешной сестре замочить кофточку в густо разведенной синьке. И что вы думаете? Ткань стала такого же цвета, как рубашка машиниста в метро, пятно исчезло, точнее, слилось с фоном. Лида заплакала и засунула свою любимую блузку в самый дальний угол гардероба, а потом отдала бабушке Мане с единственной просьбой – при ней никогда не надевать.

Мы торопливо покинули двор, как говорится, «слили воду». Наш Рыкунов переулок, тускло освещенный фонарями, свисавшими с проводов, будто вымер. Вдалеке слева прополз по Бакунинской улице троллейбус с силуэтами сидящих пассажиров. Справа, из-за кирпичной ограды Казанской дороги, озаренной мятущимися прожекторами, донеслись гудки тепловозов и лязг вагонов, сталкивающихся буферами. Заслышав этот грохот, наши мужики, не отрывая глаз от домино, говорят с пониманием: «Состав собирают…»

Напротив, через дорогу, высилась темной махиной наша 348-я. Раньше окна в ней горели допоздна, так как дети занимались в две смены. Когда я пошел учиться, у нас было четыре первых класса – А, Б, В и Г. Мой друг Мишка плакал от обиды: всех, попавших в «Г», дразнили «говняшками». В этом году, первого сентября, набралось только два – А и Б. В упало. Г пропало. Вторую смену давно отменили, теперь, как только расходится по домам группа продленного дня, школа пустеет. Мы иногда подолгу засиживаемся с Ириной Анатольевной в кабинете литературы, она добивается, чтобы ее любимый ученик писал диктанты,