Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

Слух у него оказался хороший, он почти не сфальшивил, впрочем, эту оперу часто передают по радио, и можно запомнить мотив, если, конечно, тебе не наступил на ухо медведь.

Шурин двор от Пищекомбината отделяет высокая кирпичная стена, она была здесь всегда, сколько себя помню. Справа чернеет сирень, даже не верилось, что эта неряшливая гора пожухлой листвы в мае вскипала белыми и лиловыми гроздьями, ошарашивая густым ароматом. Дальний угол зарос «кислицей» – так мы в детстве называли высокие кусты с большими листьями и полыми крапчатыми стеблями. Но в пятом классе у нас появился новый предмет – ботаника. Когда новая училка представилась: мол, меня зовут Олимпиада Владимировна, класс дружно хрюкнул, сдерживая приступ веселья, но потом привыкли. Она показывала нам засушенные веточки из гербария, а мы хором узнавали ромашку, василек, подорожник, мать-и-мачеху, клевер, а к следующему уроку получили задание принести в школу растения, имена которых не знаем, чтобы вместе определить названия и полезные свойства. Шура добыла кустик с листочками, напоминающими морковную ботву, а цветы, собранные в кисть, были точь-в-точь как маленькие пуговки, обтянутые желтой материей.

– Пижма! – с ходу разобралась учительница.

Калгаш предъявил растение наподобие укропа, но с белыми, пенистыми соцветиями.

– Тысячелистник.

Дина Гапоненко протянула веточку с золотистыми лепестками.

– Зверобой продырявленный.

– Почему продырявленный? – растерялась отличница. – Я старалась получше выбрать.

– Ты не виновата. Просто он так называется. Помогает от печени.

Хитрый Виноград притащил давно отцветший стебель с косматыми семенами, но ботаничка, не задумываясь, определила:

– Кипрей, или иван-чай.

Честно говоря, я вообще забыл про задание и только возле школы, увидев Дину с растением в кульке, вспомнил. Времени не оставалось, я метнулся в Шурин двор и оторвал верхушку кислицы, увенчанную небольшой метелкой.

– Ну а у тебя, мальчик, что? – Олимпиада Владимировна еще не помнила всех нас по именам и фамилиям.

– Вот…

– А это еще что такое? – Она поднесла обломок с листьями почти вплотную к толстым стеклам очков. – Ты где это взял?

– Во дворе, – ответил я.

– В каком?

– Оно везде растет.

– Везде? Странно. На кустарник не похоже, листья сердцевидные, стебель полый с межузельными утолщениями…

– Он еще кисленький, – добавил я.

– Кисленький? Неизвестные травки, дети, в рот лучше не брать. Мало ли что… Хорошо, я выясню…

Биология у нас была только по пятницам, ждать пришлось целую неделю. Олимпиада Владимировна начала урок с того, что объяснила: сразу она не разобралась из-за того, что принесенное мной растение в Москве – гостья, оно завезено с Дальнего Востока и называется сахалинский горец, или гречиха. Да-да, ближайшая родственница той самой гречке-ядрице, которую мы с молоком едим на завтрак. Японцы используют в пищу молодые побеги горца, режут в салаты, варят кисель, у него приятный, нежно-кислый вкус…

– Молодец, Юра Полуяков! – Она благосклонно посмотрела на меня сквозь толстые очки. – Ставлю тебе пять!

Я повел пацанов в дальний угол Шуриного двора, туда едва доходил свет от незанавешенного кухонного окна. Было видно, как у плиты толкутся хозяйки. Время ужина. В зарослях той самой сахалинской гречихи скрывалась широкая лавка без спинки, притащенная, наверное, с автобусной остановки. Рядом стояла литровая банка с окурками, набухшими в дождевой воде. Из жухлой травы торчали совсем уж поздние грибы с почерневшими ребристыми шляпками. Пахло осенней сыростью и размокшим табаком.

– Не разорутся? – Корень кивнул на оживленное окно.

– Они нас не видят.

– Место – зашибись! – похвалил Серый.

– Годится, – благосклонно кивнул Сталин. – Открывай! Чего резину тянешь, ёпт?

Матросик достал из кармана знакомую финку, подрезал пластмассовую пробку «огнетушителя», поддел ее лезвием и откупорил с негромким хлопком. Тем временем Корень развернул фольгу и своей выкидушкой разделил плавленый сырок на четыре равные части. Серый с бульканьем наполнил Лидину чашку и уважительно протянул Саньку, тот гадливо сморщился и выпил, мучительно ерзая кадыком. Здоровяк показал ножом на расчлененную «Дружбу», но Сталин лишь выдохнул:

– После первой не закусываю.

Дружки тоже маханули и скосоротились, да так, будто «Солнцедар» принимают вовнутрь лишь под страхом смерти. Настала моя очередь. Не скажу, что был совсем новичком в употреблении спиртных напитков. Недавно, к примеру, Ванзевей угощал нас сладким сливовым вином, привезенным из Пекина, он потихоньку отлил его из семейных запасов. Лешка – китаец. Я не шучу. Его отец, цирковой воздушный акробат, когда-то приехал на гастроли в СССР из Шанхая, влюбился в советскую наездницу, женился и остался у нас навсегда. Оно и понятно, в Китае почти голод, за миску риса вкалывают целый день, а обычный велосипед для них – как для нас черная «Волга» с серебряным оленем на капоте. Ван заливает, будто его папаша работает под куполом без страховки, но мы тоже не лыком шиты: если хорошенько присмотреться, виден тонкий тросик, пристегнутый к поручню, на котором циркачи кувыркаются, как попугаи на жердочке. Мамаша Ванзевея, искусственная блондинка с красивым, но печальным лицом, белым от пудры, постоянно таскается в школу, так как Лешка – неисправимый прогульщик. Она лет пять назад грохнулась с лошади, переломалась и теперь на пенсии. Я не раз наблюдал, как бывшая наездница, тяжело опираясь на палку, ковыляет к кабинету Морковки на первом этаже, стоит перед дверью, обитой черным дерматином, и мелко крестится перед тем, как войти. Отца-китайца я не видел ни разу, он постоянно на гастролях, даже за рубежом, ему некогда воспитывать сына, у него, как сердито заметила Истеричка, в каждом городе по семье. Наверное, поэтому Лешке из сочувствия прощают то, за что другого пацана давно бы исключили из школы. Но, видимо, воздушный акробат хорошо зарабатывает и обеспечивает все свои семьи. У Вана полно разных импортных штучек, он щеголяет в настоящих американских джинсах с ремнем из крокодиловой кожи, а Ритке Обиход подарил на 8 Марта четырехцветную японскую авторучку. Остроумный Ананий Моисеевич зовет Лешку «грехом интернационализма». Учится наш китаёз кое-как, пропускает занятия, но всегда приносит в оправдание справки с печатями. На вид Лешка – слабак, даже от физкультуры освобожден из-за астмы, зато курит как паровоз, вид у пацана дохлый – соплей перешибешь, но ходят слухи, будто отец научил его жуткому восточному приемчику: один незаметный удар, и можно уносить. Чушь, конечно, но проверить никто не решается. Сталину хитрый китаёз сразу же подарил две пачки сигарет «Мальборо», зажигалку с голой девушкой, и они стали корешами.

– Ты пить-то будешь? – раздраженно спросил меня Серый. – Задерживаешь!

– Ага… Но я…

– Не дрейфь, салага, я тебе чуть-чуть плеснул.

От «Солнцедара» разило фруктовой химией,