Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

периметру прокладывается лыжня, по ней, как пингвинята из мультика, наматывает круги мелюзга, а старшие классы выезжают с Иваном Дмитриевичем и каким-нибудь спортивным родителем в Измайлово. Иногда мы бежим по тем самым просекам и ответвлениям, по которым ходим воскресными днями с Батуриными. Дядя Юра после того, как ему вшили «торпеду», перешел на минеральную воду и занялся спортом, но, несмотря на здоровый образ жизни, его живот не уменьшается и по-прежнему напоминает большой полковой барабан.

Физкультура по расписанию чаще всего стоит в конце дня, так как угомонить нас после спортивных игр очень трудно, получается только у Чингисханши и Морковки, а флегматичный Карамельник говорит нам так:

– Даю вам пять минут, чтобы добеситься! Потом, если не успокоитесь, будет децимация… Ясно? – и углубляется в синий томик поэта Фофанова, он его просто обожает.

«Децимация» – это серьезно: каждый десятый ученик, независимо от того, бузил он или сидел смирно, если счет оканчивается на нем, получает пару за поведение в дневник. Однажды двойку схватила Дина Гапоненко, до недавнего времени наша староста, девочка настолько дисциплинированная, что с нее можно лепить гипсовую статую «Отличница» для пионерской аллеи. Она заплакала навзрыд, но бесполезно. Таков закон джунглей. Поэтому ровно через четыре минуты и пятьдесят девять секунд Ванзевей, которому отец подарил японские часы на батарейках еще в пятом классе, поднимает руку, и все затихают, как в игре «Замри-отомри!». Ананий Моисеевич отрывается от стихов, долго смотрит на нас потусторонним взором, тихо декламируя:

И наши дни когда-нибудь века

Страницами истории закроют.

А что в них есть? Бессилье и тоска.

Не ведают, что рушат и что строят!

Гений! Ну-с, а теперь вундеркинд Расходенков докажет нам теоремку!

– Какую?

– А это я тебя должен спросить, голубчик.

…По обеим сторонам спортзала окнами расположены две служебные квартиры, к каждой сбоку пристроено крылечко с козырьком и ступеньками. Как мне объяснила Осотина, эти помещения с самого начала предназначались директору и завучу, так как в прежние времена начальники круглосуточно были при исполнении. Главный человек в стране сам трудился с утра до ночи и мог позвонить министру просвещения в любой неподходящий момент, а тот, получив нагоняй и очередное задание, поднимал с постели своего непосредственного подчиненного, тот начинал трясти нижестоящих, да так, что только держись. После одного из таких авралов, говорят, директор соседней школы получил от неожиданности инфаркт и умер на посту. Оказалось, заведующий роно спросонья перепутал номер телефона и чихвостил беднягу, думая, что песочит директора 353-й. Потом, конечно, ошибка выяснилась, но извиняться было уже не перед кем.

В левой квартире, если смотреть со спортдвора, живет Павел Назарович с женой и дочерью, он лет десять возглавлял нашу школу, а потом по состоянию здоровья перешел на другую работу, кажется, в ДОСААФ, и его сменила Морковка, но он пока еще занимает служебное помещение, так как новый дом, где ему обещали квартиру, никак не могут докончить. Называется это «долгострой». Работа может остановиться в самом начале. Например, за Немецким рынком есть котлован, его вырыли так давно, что он превратился со временем в пруд, где окрестные жители удят карасей и даже купаются. А неподалеку от библиотеки имени Усиевича высится пятиэтажка, подведенная под крышу, причем окна уже застеклены, а двери еще не вставлены. И в таком виде дом стоит не первый год. На мои расспросы, отчего да почему, Лида отвечает многозначительно:

– Фонды не выделили. Бюджет не резиновый.

– Головотяпы! – фыркает Тимофеич.

В служебной квартире справа никто не живет, так как завучи Элеонора Павловна и Клавдия Ксаверьевна обеспечены отдельной площадью. Сначала туда мечтала въехать Ирина Анатольевна. Из обрывков ее разговоров с Еленой Васильевной я узнал: моя любимая учительница в ту пору страшно поссорилась со своим соседом по коммуналке, он устроил, как она выразилась, из квартиры вертеп с девицами легкого поведения, которых я представлял себе в виде воздушных акробаток из цирка. Тогда Осотина попросила Морковку пустить ее на свободную площадь, пока они с мамой не подберут хороший вариант обмена. Однако Норкина сказала: нет, там запланирован музей боевой и трудовой славы, внезапное вселение могут неправильно понять.

– Семерке не отказала бы! – шепотом жаловалась подруге Ирина Анатольевна, поглядывая, как я, сидя за последней партой, сочиняю заметку в стенгазету.

– Точно! Кого-то своего хочет осчастливить! – кивнула секретарша.

– Что делать? Что делать? Я сойду с ума! Эти афинские ночи… Кошмар! Опять вызывали милицию и скорую. У мамы снова сердечный припадок.

– Не надо было мужу квартиру оставлять, когда разводилась! Что за дурь! Что за безалаберность?

– Женя, это было невыносимо! Он превратился в животное… И это, наконец, его квартира.

– Ах, какое великодушие! Ах, мы голубых кровей! Вот и терпи теперь, принцесса на бобах!

Разговор, честно скажу, загадочный. И только недавно я узнал: семерками они промеж собой называют евреев, так как на телефонном диске буква «е» соответствует цифре «7». Вообще, взрослые, как я заметил, слишком большое значение придают национальности граждан, хотя нам, детям, внушают, будто все люди – братья, а в кинофильме «Цирк» зрители, пришедшие на представление, буквально млеют от восторга, узнав, что белая американка родила негритенка, кудрявого малыша, умиляясь, передают с рук на руки, напевая колыбельную:

Спят медведи и слоны,

Дяди спят и тети.

Все вокруг спать должны,

Но не на работе…

Морковка, кстати, не обманула: в служебной квартире затеяли музей, совмещенный с пионерской комнатой. Раньше она была на втором этаже, рядом с учительской, в маленьком помещении, где всю середину занимал длинный стол для заседаний совета дружины. Слева на полках расположились разные пионерские ценности: горн, барабан, кубки спартакиады, чугунный бюстик Ленина, подаренный нашими шефами – «Черметом». Прежний старший вожатый Славик Булыгин поставил в нишу настоящий череп с верхними зубами, но без нижней челюсти, его нашли строители, когда рыли котлован под новый дом на Бакунинской, и отдали за бутылку, хотя должны были вызвать милицию для выяснения. Истеричка однажды заглянула, увидела мертвую голову, разругалась, мол, что за жуть в неположенном месте, и «жуть» была немедленно спрятана в выдвижной ящик. Славик вообще был парень странноватый, он пережил блокаду и намекал на то, что с голодухи пробовал человечину: жрать можно, но сладковатая на вкус. Скорее всего, врал…

Справа от стола заседаний на стене висел стенд, посвященный Герою Советского Союза летчику Александру Лукьянову, совершившему два тарана на Ленинградском фронте. За свой подвиг он уже в июле 1941-го получил Золотую Звезду № 541. Потом