Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Кто же? Кто? Мы с вами, что ли?

— Упаси Бог! — испугался товарищ Мишель.

— Вы устали за эти тяжкие дни, — тихо сказал Павел Кордин, — пойдемте-ка домой.

— Как?! А мы разве… Туда, к нему… Проститься… Я себе не прощу никогда!..

— Но ведь мы уже прощались. Нельзя же, право, быть таким назойливым.

— Вы шутите… А я не могу вообразить — как это все будет без него!

— Будет, Михаил Александрович, будет…

168

Утром двадцать седьмого января большой тяжелый оберчатый гроб лег на помосте главою к Замоскворечью.

Черный людской ход тек вдоль помоста бесконечно, сплоченно, над головами клубился живой пар дыхания.

Егор Иннокентьевич Иванов стоял возле ступенек. Крупская в меховой шапочке, прикутанная платком, и толстом старушечьем салопе, сжавшись горем и морозом, грела руки в худой муфте. Сестра в шапочке же, закутанная, иззябшая, сгорбилась рядом. Старые курсистки на вечных похоронах российских заступников народных.

От кремлевской стены хрипло-простуженно началась песня:

Замучен тяжелой неволей,

Ты славною смертью почил…

Слова не были слышны, они как бы угадывались сквозь медное рыдание труб. Егор Иннокентьевич почувствовал, что и сам шевелит непослушными чужими губами.

В борьбе за рабочее дело

Ты голову честно сложил… Сложил…

Ты голову честно сложил…

Оркестры, песня эта раздирали душу, не облегчая. Откуда берутся силы плакать, плакать и снова плакать, не утолив души. И вдруг Егор Иннокентьевич спокойно, как о деле простом и обыкновенном, подумал, что страдает о себе, о своей неотвратимой судьбе, рыдает о Юле, о Ваничке, которым скоро, очень скоро предстоит прощаться с ним, с Егором Ивановым и день этот не за горами. Неожиданная мысль не удивила его кощунством, а как бы облегчила сердце. Горло его разжалось, он не закашлялся. Он уйдет тихо, Егор Иванов, уйдет, как человек, с чьей жизнью связаны немногие — Юлия, Ваничка… Кто же еще? А — никто…

Егор Иннокентьевич никогда прежде не думал о своей смерти, но сейчас, стоя у этого помоста на лютом холоде, удивился ее разгадке. Он видел Лобное место и Торговые ряды и слева молчаливые кресты над Иверской, и справа — кресты над Василием Блаженным, видел с каким-то странным спокойствием, безусловно принимая их.

«Сегодня мы опускаем в могилу тело тов. Ленина. Пока солнце живо, пока земля не сорвалась со своей орбиты в бездну — Ленин жив. Ленин с нами!» — прочел Егор Иннокентьевич кумач, плывущий мимо помоста, прочел не вдумываясь, отчужденно, одним знанием букв.

Ощущение неизбежности сделалось вдруг осознанным, тянувшим не на слезы, не на жалость к себе, а на что-то иное, на печальную необходимость, принять которую уже хватало рассудка. Что же сделается с Юлей? Снова глянул на Крупскую, на ее задавленную горем старушечью спину и увидел веселую, красивую летнюю Юлю. Он сходил с ума от ее красоты, а сейчас воспринимал ее отчужденно. Юля прозрачная, розовая, пахнущая чем-то таинственным, запретным, будто была уже ничья. Видение на лютом морозе поразило Егора Иннокентьевича: он чувствовал, что не ревнует. Как же она будет без него? Кто же будет с ней? Вмиг вообразил траву — влажную, мягкую, гневающуюся от желания Юлю и-кого-то — не себя. Он удивился, что прощает и ее и — того, кто с нею вместо него. Он даже ощутил неловкость, как посторонний свидетель. Ему было безразлично — кто с ней. И вдруг — а Ваничка? Мальчик вдруг завладел воображением Егора Иннокентьевича — маленький страж его надежды. Нет, нет, Ваничка не даст, не пустит, она не сможет из-за Ванички. Егор Иннокентьевич зацепил себя: лукавлю, при чем здесь Ваничка? Он в мыслях потрепал мальчика, и сделалось ему легко. Он отчужденно думал об изумляющем мире, за которым все кончалось для одного, но продолжалось для всех, кто остался жив, мерз, переминался, дыша живым морозным паром.

«Ильич умер, — значилось на знаменах, — да здравствует Ленин!» Умер человек Ильич, называемый Ленин. С ним, с человеком, называемым Лениным, с его ушедшей жизнью были связаны жизни оставшихся, их упования, их устремления, их виды. И они рыдали о себе. О себе была громогласная скорбь, о себе — плач на миру, о себе — душераздирающие марши.

Егор Иннокентьевич, зябко кутаясь в ворот тяжелого тулупа, смотрел на толпу, текшую у помоста, на кресты колоколен, на черных птиц, изредка взмывающих в морозное небо. Оборванные колокола молчали. Это была смерть другая, небывалая для России, вселенская смерть. Но толпа рыдала по-русски, обыкновенно, как повелось рыдать о покойнике на слободских похоронах.

«Упокой, Господи, душу раба твоего», — вспомнил Егор Иннокентьевич из далекого детства Так молились тогда. Но лишь сейчас, у этого огромного гроба, Егор Иннокентьевич ясно почувствовал, что не усопшего душу, а свою, душу бодрствующего, покуда еще живого, надо одарить покоем.

Напротив, у торговых рядов, на белой мостовой неслышно гарцевали маленькие всадники — топтались, дожидаясь распоряжений Муралова. Время от времени один-два срывались с места живо, усердно скакали то к Иверским, то на Никольскую, за угол, то еще куда-то.

Ваничка в воображении требовал себя посадить верхом на губисполкомовскую лошадь. Егор Иннокентьевич показывал кучеру — не сажать. Кучер не слушался — почему не уважить мальчонку? Вырастет, станет заместо Буденного… Как же теперь будет с Ваничкой? И снова легко вздохнул — вырос же он сам, Егорка Иванов, среди чужих людей — не обижали. А Юля? Нет, Юля не даст обидеть Ваничку тому, кто будет вместо него, вместо Егора Иннокентьевича.

А люди шли, шли вдоль помоста, и не было им конца. Появился неслышно Дзержинский, за ним два красноармейца с тяжелыми лотками на шее. Егор Иннокентьевич вспомнил почему-то Коршунова, не боявшегося чеки, и понял, почему вспомнил — над толпою поплыл кумач «С именем Ленина в сердцах напряжем свою волю к победе над буржуазией и власти над миром».

Двум смертям не бывать, а одной не миновать — говорил Коршунов, и Егор Иннокентьевич видел, чувствовал: не врет. Где он сейчас, Коршунов? Да там же — в рядах мировой буржуазии. Радуется? И устыдился: не может Коршунов радоваться смерти…

А как же классовая борьба, Егор Иванов? Как же с буржуазией, которую надо уничтожать? Юля бы сейчас непременно прикрикнула: «Егор! Ты становишься меньшевиком!» А он бы отшутился — и меньшевики люди…

Все люди — люди — когда не за горами смерть.

Егор Иннокентьевич смотрел на спускавшихся с помоста отстоявших караул Бухарина, Каменева, Кобу, Калинина, смотрел спокойно, ясно,