Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

«Борьба со злостными слухами контрреволюционеров, — значилось на кумаче, — обязанность каждого рабочего и честного гражданина». А если слух возникает сам по себе, ниоткуда не подслушанный, как тогда?

Дзержинский велел красноармейцам открыть лотки, говорил тихо, с польским проговором, сглатывая слова:

— Подкрепитесь, Надежда Константиновна, прошу, пожалуйста… Подкрепитесь, так же нельзя.

Красноармейцы открыли лотки. Там стоял закутанный ветошью чайник, из дымящейся кастрюли торчали розовые стынущие сосиски.

— Подкрепитесь, Марья Ильинична… Так же нельзя…

Крупская тяжело, болезненно, из последних сил покачала шапочкою, закрыв глаза.

— Товарищи, — тихо повторил Дзержинский, — подкрепитесь…

Промерзшие люди косились на лотки, не решались, ждали первого. Дзержинский, должно быть, понял, сказал Бухарину:

— Николай… Ты же свалишься… Так же нельзя…

Бухарин взял сосиску, хрустнул, давясь, проглотил:

— Не могу… Не лезет…

Но пример его расковал смущение. К лоткам робко потянулись замерзшие руки — иные с отставленными от холода мизинцами. Брали еду виновато, грели ладони горячими гранеными стаканами с кипятком. Жевали по кусочку, торопливо, не глядя друг на друга, косясь на часы Спасской башни, на медлительные стрелки.

Коба, спускаясь с помоста, посмотрел жестко, мертво, повел носом, ничего не сказал.

Егор Иннокентьевич не ощущал голода. Запах горячей пищи не тревожил его, жар пылал на лице, знобил спину, он помышлял лишь об одном: не закашляться.

— Поешь, Егор, — вдруг услышал он глуховатый голос Кобы, — поешь, дорогой… Ты держишься молодцом.

Куранты отбили четыре четверти и — два удара.

Уже четыре часа стыли возле помоста и влеклись вдоль него живые, чьи жизни связаны с этой смертью.

Но связаны они были по-разному. Одни стояли рядом с гробом, чередуясь, сменяя друг друга в порядке, трезво и точно предусмотренном; другие находились поодаль, но все же недалеко, как, например, Егор Иннокентьевич не первый перед значением этой смерти, но и не ровня тем, кто шел, шел, шел мимо помоста, склонив знамена Егор Иннокентьевич был включен в этот порядок и соблюдал его. Юле нравилась первомайская песня:

За цэкака идет цэка,

а за цэка идет чека,

а за чека — вэсээнха,

тра-та-та, тра-та-та…

«Смотрите не перепутайте!» — шутил тогда Егор Иннокентьевич. А сейчас ему казалось, что мотив той песни тоже был похоронный. Кто же будет — летом, на траве, с Юлей, вместо него, вместо Егора Иванова?..

169

На старом Швабинге, в бройхаузе Иоганна Шульца молодой литератор Франц Клюге занимал философской беседой Карла Краузе.

— Я думаю, — мягко говорил литератор, печалясь налитой баварской физиономией, никак не пригодной для печали, — я думаю, именно благодаря русским, от Достоевского до Ленина (он постарался мягче произнести это имя), мы вступаем, в эру великого разрушения…

Карл Краузе не ответил.

Он все еще держал в руке русскую газету «Накануне», издающуюся в Берлине, — пароль, по которому Франц Клюге должен был его узнать: конспиративное чудачество Лундберга. Лундберг опаздывал. Он пока подсунул этого мыслителя, от которого, по всему видно, не будет толку. Карл Краузе напрасно приехал в этот дурацкий Мюнхен.

Смерть Ленина взбудоражила немецких интеллигентов, и без того склонных к умничанью. Популярность Ленина оказалась в сто, в тысячу раз большей, чем можно было вообразить. И это примиряло Карла Краузе с мюнхенскими филистерами, во всяком случае, вселяло в него терпение.

Литератор, не дождавшись ответа, пытался попасть взором в глаза Карла Краузе:

— Я имею в виду русскую жажду реализации и — безусловную правдивость (как будто спохватился, повторил), безусловную веру в то, что они делают…

— Не понимаю, — вздохнул Карл Краузе, — о каком разрушении вы говорите… Россия единственная в Европе страна, которая стабилизировала хозяйство. Не знаю, какова в этом роль Достоевского, но роль Ленина очевидна…

— О да! Да… Я скверно выразился… Я имел в виду эту историю на Одеонплатц… Какая-то кощунственная азиатская истерия перед истинно европейским Фельдгеррхалле… Это было похоже на санкт-петербургские митинги под церковью Исаакия…

Теперь он смотрел искательно. Карл Краузе не любил искательности.

— Что азиатское? — резко спросил он. — Тысяча бочек пива, выпитая для храбрости?

— Нет-нет! — заторопился литератор. — Безусловная вера в истинность совершаемого! Я ведь был, я видел. И слышал их вожака. Он показался мне диким эскимосским шаманом. Это было страшно!

— Мне не понятно, при чем здесь Достоевский или Ленин?

— О, это очень сложно… Я сам думаю над этим!

Подошел хозяин в кожаном фартухе, неся в тяжелых кулаках по три кружки с крышечками. Лицо хозяина было тоже баварским, пунцовым. Темные, сверкающие брильянтином волосы над небольшим ясным лбом были расчесаны, четкий пробор делил их надвое. В зубах дымилась висячая глиняная трубка тоже с крышечкою. На засаленной кожаной шлее фартуха прикручен был белый кружок с черным гаккенкройцем[18], новая, недавно появившаяся эмблемка националистов. Эмблемка удручила Карла Краузе.

Едва хозяин поставил кружки, появился Лундберг — маленький, верткий, с черными мышиными глазками и громоподобным голосом.

— Карл! — раскатисто сказал он, присаживать — Вы уже познакомились — прекрасно!

— Здравствуй, Иоганн! — дружелюбно сказал литератор. — Я почти угадал: наш друг не русский, хоть он и держит в руке эту газету. Он — коммунист, что, в общем, почти то же самое.

Франц Клюге заметно осмелел при Лундберге, искательность исчезла, в небольших светлых глазах появился признак отдаленной насмешки. Карл Краузе бросил газету под табурет.

— Русские коммунисты — наши друзья, — неожиданно пропыхтел дымом хозяин. — Немецкие коммунисты это свиньи, которые продались социал-демократам и англичанам. А русские коммунисты знают дело. Мне жаль Ленина, господа, мне жаль его жену, детей и всех русских… Их кондолире… Я знал его…

— Садитесь, Шульц! — загремел Лундберг. — Откуда вы знали Ленина?

Хозяин сел, положил голые волосатые руки с локтями на стол, повернул бычью голову, приказал негромко:

— Марта! Еще пару… Я знал Ленина, господа… Он пил у нас пиво. Еще был жив мой бедный отец… А я был совсем — вот…

Хозяин показал тяжеленной ладонью аршин от пола и вернул руку на стол.

— Откуда же вы знаете, что это был Ленин? — гремел Лундберг.

— Я узнал его на фотографии… Он полысел изрядно…

Хозяин провел ладонью по сверкающей голове. Трубка висела изо рта, не выпадая, цокая черенком по зубам.

Подошла Марта — тоненькая отроковица, поставила две кружки, присев в книксене. Хозяин погладил ее по кукольной спинке:

— Ступай…

— А почему вы считаете, что немецкие коммунисты свиньи? — подзадорил Лундберг.

— Потому, что они продались социал-демократам, — выпучился хозяин.

— Но Ленин — тоже коммунист! — не унимался Лундберг.

— Ленин — русский коммунист… У них называется — большевик, — пропыхтел хозяин. — Он