Энн из Зеленых Мезонинов - Люси Мод Монтгомери

в лесную чащу, и исходила ту вдоль и поперёк, исследуя все её дивные тайны: ручей с мостиком, молодую еловую рощу, своды диких вишен, заросли папоротника и развилки под сенью клёнов и рябин.

Она подружилась с родником в лощине, чудесным, глубоким, прозрачным и ледяным. Его окружали гладкие красные песчаники и обрамляли огромные, похожие на пальмы папоротники, а чуть дальше через ручей был перекинут бревенчатый мостик.

По этому мостику резвые ножки Энн бежали к лесистому холму, где под стройными, густо растущими елями и пихтами царил вечный полумрак. Здесь росли только мириады нежных колокольчиков – самых скромных и прелестных лесных цветов – да несколько пролесков, бледных и воздушных, словно отголоски прошлогодних цветов. Серебряные нити паутинок мерцали меж деревьев, а пушистые еловые лапы приветливо перешёптывались.

Все эти восхитительные открытия Энн совершала в те редкие минуты, когда ей разрешалось поиграть, а затем взахлёб рассказывала о них Мэттью и Марилле. Мэттью, впрочем, не жаловался. Он слушал всё это с безмолвной и довольной улыбкой. Марилла же снисходительно терпела эту болтовню, пока не ловила себя на том, что уже сама слишком ею увлеклась, после чего неизменно обрывала Энн резким приказом помолчать.

Когда пришла миссис Рэйчел, Энн беззаботно гуляла по саду, неспешно ступая среди пышных трав, которые трепетали в багряных бликах заката. Почтенной даме представился прекрасный случай обстоятельно изложить все подробности своего недуга, описывая каждый болезненный симптом и удар сердца с таким явным удовольствием, что Марилла подумала, что даже грипп, видимо, имеет свои преимущества. Когда тема болезни была исчерпана, миссис Рэйчел перешла к истинной цели своего визита:

– Я тут слышала весьма необыкновенные вещи о вас с Мэттью.

– Думаю, ты удивлена не больше моего, – ответила Марилла. – Хотя теперь уже удивление понемногу проходит.

– Жаль, что вышла такая ошибка, – сочувственно сказала миссис Рэйчел. – Неужели нельзя было отправить её назад?

– Полагаю, что можно, но мы решили оставить. Мэттью к ней привязался. Да и мне она, признаться, нравится, хоть и не лишена недостатков. Дом с ней будто преобразился. Она очень славная девочка.

Заметив неодобрение на лице миссис Рэйчел, Марилла осознала, что сказала больше, чем намеревалась.

– Вы взвалили на себя огромную ответственность, – мрачно заметила та, – особенно принимая во внимание, что у вас нет ни малейшего опыта в воспитании детей. Вам почти ничего не известно ни о ней, ни о её подлинном нраве. Кто знает, что получится из такого ребёнка? Но я, конечно, не хочу тебя обескураживать.

– Я нисколько не обескуражена, – сухо ответила Марилла. – Если уж я что-то решила, то так тому и быть. Полагаю, тебе хочется увидеть Энн. Сейчас я её позову.

Энн тут же прибежала в дом. Лицо её сияло от восторга, подаренного очередными открытиями. Однако, неожиданно оказавшись перед незнакомым человеком, она смутилась и в замешательстве замерла в дверях. Несомненно, выглядела она до нелепого странно: из-под приютского тесного платьица торчали чересчур длинные худощавые ноги, веснушки казались ещё многочисленнее и заметнее обычного, а лохматые волосы, взъерошенные ветром, казались сейчас особенно рыжими.

– Да уж, явно не за красоту тебя оставили, – выразительно заявила миссис Линд. Она принадлежала к числу тех обаятельных и всеми любимых особ, которые гордятся тем, что прямо, без обиняков высказывают своё мнение. – Марилла, до чего она тощая и невзрачная! Подойди сюда, дитя, дай на тебя взглянуть. Ужас! Сколько веснушек! А волосы как морковь! Ну же, подойди сюда, говорю.

И Энн подошла. Но не совсем так, как ожидала миссис Рэйчел. Словно одним шагом она пересекла кухню и встала перед ней: её лицо пылало от гнева, губы дрожали, а худенькое тельце тряслось с головы до ног.

– Я вас ненавижу! – выкрикнула она, задыхаясь от ярости и топая ногой. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – С каждым словом она топала всё сильнее. – Как вы смеете называть меня тощей и уродливой? Как вы смеете говорить, что я веснушчатая и рыжая? Вы грубая, неучтивая, бессердечная женщина!

– Энн! – в ужасе воскликнула Марилла.

Но Энн, гордо вскинув голову, продолжала бесстрашно смотреть на миссис Рэйчел. Глаза её пылали, а руки сжались в кулаки. Вся её фигура дышала негодованием.

– Как вы смеете говорить обо мне такие вещи? – со страстью повторила она. – Вам бы понравилось, если бы о вас так говорили? Если бы вам сказали, что вы толстая, неуклюжая и, вероятно, не имеете ни капли воображения? Мне всё равно, раню ли я ваши чувства этими словами! Я даже надеюсь, что раню. Вы причинили мне такую боль, какую не причинял даже пьяный муж миссис Томас. И я никогда вам этого не прощу! Никогда! Никогда!

Топ! Бам! Она топала снова и снова.

– Ну и характер! – воскликнула потрясённая миссис Рэйчел.

– Энн, марш в свою комнату и не выходи, пока я не приду, – с трудом обретая дар речи, произнесла Марилла.

Энн, вся в слезах, бросилась в коридор и захлопнула за собой дверь с такой силой, что даже посуда в шкафах сочувственно задребезжала. Она пронеслась по коридору и взлетела вверх по лестнице, словно ураган. Приглушённый удар, раздавшийся сверху, возвестил, что дверь восточного мезонина захлопнулась с не меньшей яростью.

– Что ж, не завидую тебе, Марилла. Представить не могу, как ты будешь воспитывать это, – произнесла миссис Рэйчел с неописуемой значительностью.

Марилла открыла было рот, чтобы извиниться перед гостьей или возмутиться поведением Энн. Но то, что она сказала, стало для неё самой неожиданностью, которую она даже впоследствии не смогла себе объяснить.

– Рэйчел, тебе не следовало высмеивать её внешность.

– Марилла, неужели ты потворствуешь этому ужасному поведению?! – возмущённо воскликнула миссис Рэйчел.

– Нет, – медленно ответила Марилла, – и я не пытаюсь её оправдать. Она повела себя очень дурно, и мне придётся серьёзно с ней поговорить. Но мы должны проявить снисхождение. Её никогда не учили, как следует себя вести. Ты и правда была с ней слишком сурова.

Марилла не смогла удержаться от последней фразы, хотя сама удивилась своей смелости. Миссис Рэйчел поднялась с видом оскорблённого достоинства.

– Что ж, видимо, мне придётся теперь взвешивать каждое слово, раз уж тонкие чувства каких-то сирот, привезённых невесть откуда, вдруг стали превыше всего. Нет-нет, можешь не беспокоиться, я не сержусь. Как я могу на тебя злиться? Мне тебя просто жаль. Намучаешься ты ещё с этой девчонкой. Но вот тебе мой совет, хоть ты к нему и не прислушаешься, а ведь я десятерых детей вырастила, а ещё двоих похоронила. Так вот, если ты собираешься серьёзно с ней поговорить, то делай это с крепкой берёзовой розгой. Полагаю, для таких детей это самый внятный